обгоревшего металлического скарабея, испускающий шипение и потрескивание.
Он почувствовал мое присутствие и резко обернулся.
Его глаза не просто светились — они горели чистым, жидким золотом, вертикальные зрачки стали тонкими, как лезвия бритвы. На его лице застыла гримаса яростной концентрации, а по скулам и линии челюсти пробегали… отблески иной, чудовищно величественной формы, проступающей сквозь человеческую оболочку. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было настоящий он.
— Я приказал Ториану… — его голос звучал глубже, ниже, словно раскаленный металл, опущенный в воду.
— Я знаю, что ты приказал, — перебила я, и мой голос не дрогнул. Я смотрела на это проявление его сути и не чувствовала страха. Только захватывающий дух трепет. — Но я не могла сидеть там в неведении. Не после всего.
Он опустил руки. Пламя в его глазах чуть угасло, но не исчезло. Он взглянул на дымящийся механизм.
— Сканер. Очень дорогой, очень точный. Кто-то очень хочет найти в городе аномалии. И им почти удалось пробить внешний периметр моих защит.
— Это из-за меня, — не спросила, а констатировала я.
— Возможно, — он сделал шаг ко мне, и жар от его тела накрыл меня волной. — А возможно, из-за меня. Или из-за нашей… связи. Она создает уникальный резонанс, заметный для таких приборов. Ты притягиваешь неприятности, Элли Лейн. Как магнит для проблем.
— А ты, судя по всему, — их любимая мишень, — парировала я, не отступая.
Он замер. Пламя в его глазах колыхнулось. И вдруг, вся та ярость, концентрация и мощь, витавшие в воздухе, схлынули. Осталась лишь глубокая усталость и… что-то неуловимое, хрупкое.
— Почему ты не ответила Сибилле? — спросил он тихо, без предисловий, глядя прямо на меня.
Здесь. Сейчас. После всего этого хаоса, в свете его драконьих глаз, этот вопрос прозвучал не как проверка, а как самое искреннее, почти человеческое любопытство.
— Потому что ее предложение… оно было идеальным, — сказала я просто. — Рациональным, безопасным, престижным. А все, что связано с тобой… — я жестом обвела зал, указала на дымящийся хлам, на него самого, — …с самой первой минуты было абсолютно иррационально, опасно и выбивало почву из-под ног.
— И поэтому ты остаешься? — в его голосе, сквозь усталость, прозвучала едва уловимая, но настоящая нота надежды. Или вызова.
Я посмотрела прямо в его горящие глаза.
— Нет. Я остаюсь, потому что «правильно» и «безопасно» — это то, что однажды уже убило меня. А здесь, с тобой… даже когда мне страшно до дрожи в коленях, даже когда я в ярости на тебя… я чувствую себя живой.
Наступила тишина. Жар от его тела достиг меня, согревая сквозь тонкую ткань платья. Он медленно, с невероятной осторожностью, поднял руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Его прикосновение было обжигающим, но не больным.
— Я не могу обещать тебе безопасность, — прошептал он, и его голос снова стал низким, почти человеческим. — Я не могу обещать, что не причиню тебе боли. Сам факт твоего нахождения рядом делает тебя уязвимой. Для моих врагов. И, возможно, для меня самого. Моя природа… она не создана для нежности.
— А моя природа, — ответила я, прикрыв глаза, чувствуя, как его тепло проникает под кожу, — это выживать. Выбирать свои битвы. И свой яд. И если уж выбирать… то самый редкий, самый сильный и самый прекрасный.
Он издал сдавленный звук, нечто среднее между рычанием и сломанным смехом. И затем его губы нашли мои.
Его губы были не такими, как я представляла. Если до этого Каэлен казался холодным и расчетливым, то теперь его поцелуй был подобен обжигающему огню. Жар, исходивший от его кожи, прогонял зимнюю сырость оранжереи, и я ощущала, как по моей спине пробегают мурашки, не от страха, а от осознания чудовищной силы, сдержанной в этой человеческой оболочке.
Он отстранился первым. Всего на дюйм. Его золотисто-янтарные глаза, еще не до конца вернувшие себе привычную форму зрачков, пристально изучали мое лицо, будто я была сложной формулой, которую он наконец вывел.
— Элли, — произнес он мое имя, и оно прозвучало не как привычное холодное утверждение, а как вопрос, обращенный к самому себе.
Он все еще держал мои плечи, его пальцы впивались в ткань платья почти болезненно. Я сделала шаг назад, и его руки медленно разжались, опустились. Между нами повисла новая, непривычная тишина. Она была густой, как этот проклятый туман за стенами, но теплой изнутри.
— Что теперь? — спросила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Твой сканер ушел. Атака отбита.
— Ситуация в городе стабилизируется. Туман рассеется к утру. Но твоя безопасность по-прежнему под вопросом.
Он говорил деловым тоном, и это было… облегчением. Слишком много чувств, слишком много признаний за один вечер. Мне нужно было за что-то зацепиться. За логику, пусть и мрачную.
— Значит, я все еще «аномалия», которую ищут.
— Да. Но теперь ты моя аномалия, — он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула та самая опасная, хищная уверенность, но теперь она была направлена не против меня, а вовне. В этом была разница. Колоссальная. — И это меняет правила игры. Ториан сообщил, что твоя кузина уже в руках стражи. Ее признание зафиксировано. Непосредственная угроза с ее стороны ликвидирована.
Мысли об Изабелле вызвали во мне странную смесь жалости и удовлетворения. Она сама загнала себя в угол, отчаяние лишило ее последних крупиц ума. Но ее признание… оно было публичным. Значит, о долгах «Синдикату» теперь знают стражники. Значит, «Синдикат» будет мстить не только ей, а еще и мне. Облегчение тут же было отравлено холодком новой тревоги.
— «Серебряный синдикат» не простит такого унижения, — сказала я, следя за его реакцией.
— Нет, — согласился он просто. — Но теперь у них есть и мой интерес к этому делу. Им придется взвешивать риски. Ты не одинока.
Эти слова, сказанные без пафоса, просто как констатация факта, ударили сильнее любого признания в чувствах. Я была одинока с тех пор, как открыла глаза в этом теле. И даже раньше — с той секунды, когда увидела Марка в порту. Я научилась полагаться на себя, на Сору, на Финна. Но иметь на своей стороне силу… не покровительство, а именно силу, выбранную осознанно…
— Насчет предложения леди Сибиллы, — начала я, потому что этот неотвеченный вопрос оставался висеть между нами.
Он резко поднял руку, останавливая меня. Его лицо вновь стало непроницаемой маской, но в глазах я увидела не гнев, а сосредоточенность.
— Не сейчас. Этот разговор требует ясной головы. И… — он запнулся, что было для него так нехарактерно, что у меня перехватило дыхание. — И мне нужно знать, что
