углам, на тяжелых позолоченных подставках. Стол ореховый, не казенный «Стилкейс», а настоящая мебель, полированная, с ящиками на бронзовых ручках.
На стене фотография в рамке, молодой Бреннан жмет руку Гуверу, оба в костюмах, оба с выражением людей, понимающих, что за ними наблюдает фотограф. Шестидесятые годы. Гувер тогда еще носил двубортные пиджаки и улыбался, позже перестал делать и то, и другое.
Фрэнк Бреннан. Пятьдесят два года, двадцать лет в ФБР. Техасец не из тех шумных, с бычьими пряжками и рассказами про ковбоев, а из другой породы, молчаливых, точных, с выправкой, говорящей о военном прошлом.
Высокий, сухой, седеющие волосы зачесаны назад, лицо длинное, подбородок тяжелый. Костюм серый, с едва заметной полоской, один из немногих людей в хьюстонском отделении, носивших пиджак в помещении. Галстук темно-синий, с узлом, завязанным так аккуратно, будто это утренний ритуал, не менее важный, чем проверка оружия.
Он не встал, когда я вошел. Указал на стул, тоже настоящий, с подлокотниками, обитый кожей.
— Садитесь, Митчелл. — Голос ровный, без акцента, техасский акцент Бреннан убрал из речи еще в шестидесятых, когда работал в вашингтонской штаб-квартире. Он появлялся только на гласных, когда Бреннан уставал.
Я сел. Положил папку на стол.
Бреннан взял ее и раскрыл. Восемь страниц. Начал читать, сверху, с первой строчки, не пролистывая. Желтым карандашом, «Диксон Тайкондерога», заточенным до иглы, делал пометки на полях.
Тихие, маленькие галочки, вопросительные знаки, подчеркивания. Лицо неподвижное. Ни одобрения, ни удивления. Лицо человека, читающего чертеж.
Я сидел и ждал. На стене за Бреннаном, кроме фотографии с Гувером, карта Техаса, масштаб один к миллиону, с булавками в точках присутствия ФБР: Хьюстон, Даллас, Сан-Антонио, Эль-Пасо, Остин.
Рядом благодарственные грамоты, три штуки, за разные годы, в одинаковых рамках, выстроенные по линейке, как солдаты на плацу. На столе настольный набор из оникса, подаренный, судя по гравировке, Торговой палатой Хьюстона.
Пресс-папье бронзовая нефтяная вышка, размером с ладонь. В Хьюстоне даже канцелярские сувениры про нефть.
Восемь страниц Бреннан читал двенадцать минут. Я знал, потому что считал стрелки на часах «Гамильтон» на стене, офицерские, военные, с крупными цифрами, видимо, тоже из коллекции.
На четвертой странице, где описание горловины с фланцем, Бреннан остановился. Карандаш замер. Перечитал абзац.
Поставил галочку и подчеркнул слово «Молликот». Перевернул страницу.
На шестой, где про арест Ромеро, поставил два вопросительных знака на полях. На седьмой, про допрос Агилеры, подчеркнул имя Стэнтона.
На восьмой, с убийством Диккерта и Варгаса, с перестрелкой, ни одной пометки. Прочитал молча, карандаш не коснулся бумаги.
Закрыл папку. Отложил в сторону. Потом вернул, поставил перед собой, раскрыл на четвертой странице. Потом закрыл снова.
Задал вопросы. Точные, короткие, как выстрелы Добсона по кружкам на двадцати пяти ярдах.
— На каком основании геодезист работал на пустыре без ордера?
Я ответил:
— Муниципальная земля за пределами территории терминала. Разрешение не требуется.
— Протокол лабораторного анализа почвы, кто подписал?
Я говорил не раздумывая:
— Боб Тернер, техник городской криминалистической лаборатории округа Хэррис. Бланк с подписью и датой, в приложении, страница два.
— Санкция на наблюдение за пустырем, чья подпись?
— Моя. Наблюдение с муниципальной территории за объектом, не подпадающим под защиту Четвертой поправки. Ордер не требуется.
Бреннан кивал после каждого ответа, коротко, один раз. Он проверял не факты, он хотел убедиться, не оставил ли я дыр в процедуре, через которые адвокат защиты мог бы протащить ходатайство об исключении улик.
Не оставил. Я знал процедуру из будущего, детальнее, чем любой агент семьдесят второго года, потому что в двадцать первом веке ошибки в процедуре стали главным инструментом защиты, и каждый криминалист учился обходить их раньше, чем держать пистолет.
Бреннан отложил карандаш. Взял ручку, черную, «Паркер», перьевую, с золотым пером, и подписал нижний правый угол восьмой страницы. Не глядя на текст, значит, содержание проверено, вопросы закрыты, все остальное уточнено раньше через Коула.
— Хорошая работа, Митчелл. Аккуратно и профессионально.
— Спасибо, сэр.
Встали. Пожали руки. Бреннан крепко, но коротко, без лишнего давления. Рука сухая, прохладная, кондиционер в кабинете работал на совесть, в отличие от общего зала.
Я повернулся к двери.
— Митчелл.
Остановился. Обернулся.
Бреннан стоял у стола, смотрел на папку. Не на меня, на папку. Ладони на полированной поверхности стола, пальцы чуть расставлены, как будто ощупывает дерево.
— Стэнтон работал с несколькими людьми в нашем отделении. — Голос тот же, ровный, но тише на полтона. — Консультации по местному законодательству, оформление ордеров на обыск через техасские суды. По бумагам все чисто. Ничего незаконного.
Пауза. Бреннан открыл папку и начал читать, с первой страницы, с начала, как будто видел текст впервые. Как будто в кабинете никого не осталось.
— Я вам этого не говорил.
Я посмотрел на него. Он читал. Карандаш лежал на столе, в сантиметре от пальцев, он его не взял. Лицо в профиль, неподвижное, сосредоточенное на тексте, как лицо человека, принявшего решение и не собирающегося обсуждать его дальше.
— Понял, сэр. До свидания.
— До свидания, Митчелл.
Я вышел и закрыл дверь. Тихо, без щелчка, дубовые двери на хороших петлях закрываются бесшумно.
Коул ждал меня у лестницы, прислонившись к перилам, сигарета в руке незажженная, просто крутил между пальцами. Привычка, появившаяся у него в последние дни.
Посмотрел на меня. Не спросил ничего, прочитал по лицу, или решил не спрашивать, и так все понятно. Просто пошел рядом вниз по лестнице, мимо второго этажа с архивом и картотекой, мимо дежурной части и автомата кофе, на улицу.
Хьюстон. Десять утра, понедельник. Девяносто один градус, влажность процентов семьдесят.
Небо белесое, солнце размытый желтый диск, как фара в тумане. У входа в федеральное здание клумба с петуниями, засохшими до хруста. На парковке «Форд Гэлакси» Коула, пыльный, с трещиной на лобовом стекле от камня, появившейся неделю назад на грунтовке у пустыря.
Я остановился у машины. Коул встал рядом, все еще с незажженной сигаретой.
— Ларри. Не упоминай о Стэнтоне, о том что мне сказал Агилера. Ни в отчетах, ни устно. Ни Бреннану, ни в Вашингтон через официальные каналы.
Коул покатал сигарету между пальцами.
— Бреннан что-то сказал?
— Наоборот. Сказал ровно столько, сколько ему позволила совесть, и замолчал.
Коул посмотрел на здание отделения, на стекло, бетон, кондиционеры в окнах, американский флаг на крыше, обвисший в безветренном воздухе.
— Сеймур?
— Не знаю. Пока не знаю.
Коул кивнул. Наконец закурил, поднес «Зиппо» к сигарете, щелкнул, загудело пламя. Затянулся, выпустил дым, повисший в неподвижном воздухе, Этот дым никуда не денется, в Хьюстоне даже дыму некуда уходить.
— Знаешь что, Митчелл, — сказал он. — Я двенадцать
