видел её своими глазами, говорил с ней, как сейчас с тобой говорю. И мне ведомо, кто может рассказать тебе о Праматери и о первых днях Мора, кто тайны откроет, которые ваши ведуньи сокрыли. Дай нам миром уйти, сам явись к Шести Редлым Клыкам, к корням у нас сохранённым, к истокам не пересохшим, и спроси Древнюю про первые дни. Ежели храбр.
*************
Весна выдалась ранней, холодной. Ветер трепал полотняный навес, натянутый на четырёх сучковатых жердях. Ткань прикрыла товар от ледяной мороси. Вдоль разложенного на брезенте хлама и старой одежды расхаживал хмурый Данила. Сотник нарочно напускал строгий вид, чтобы стоявшие рядом кочевники не догадались, понравилось ли ему что-нибудь или нет. Низкорослые, чуть кривоногие кочевники в шапках с оленьими рогами, тихо переговаривались на языке, известном лишь далеко на востоке, за пределами Пояса, но почти не звучавшем в Междуречье. Двое оленеводов, постарше и помоложе, переворачивали хлам то с одной, то с другой стороны: дырявые мотоциклетные баки, куски порванной драпировки, сломанную электронику и задубевшие от грязи ковры.
Женя не смотрела на мен. Данила сам выбирал товары для Монастыря и уже выторговал большой запас оленины всего за пару самодельных винтовок. Не забыл он и про увлечения старшей дочери Настоятеля, которую охранял третий год кряду. Если среди барахла найдутся редкие книги, он непременно поинтересуется, потом сделает вид, что они не нужны, отойдёт и дождётся, пока кочевники сбавят цену, а уж потом даст свою – ещё меньше. В итоге сойдутся на средней цене: таковы правила мена, и не соблюсти их, сразу схватиться за нужное, значит выставить себя простаком, готовым платить втридорога.
Но если Женя видела что-нибудь нужное – немедля брала. Торговой хватки дяди Егора ей не хватало. На этот раз он не смог поехать с племянницей, и Данила повёл мен, полагаясь лишь на свои смекалку и опыт.
Но как только Женя узнала, что вместе с оленеводами странствует настоящий скиталец, то не смогла усидеть в караване. В свои восемнадцать Зим она ни разу не видела никого из вестников новостей. Должно быть к этому апрельскому дню этот скиталец остался последним.
Заросший бородой человек сидел возле костра, так сильно натянув капюшон толстовки, что из-под него виднелись лишь патлы долго нестриженных тёмных волос с белой проседью. Поверх толстовки на все пуговицы застёгивался серый плащ. Время от времени скиталец ворошил металлическим прутиком угли в костре. От западного ветра огонь раздувался и сыпал ворохом искр. Рядом со скитальцем сидел старый кочевник в остроконечной шапке-ушанке. Большие рога на ней шевелились, когда он подставлял лицо ветру, по-детски вытягивал язык и пробовал воздух на вкус. Тёмное от зимнего солнца лицо старика избороздили морщины. Когда он смотрел на скитальца или искоса бросал взгляд на Женю, его водянистые глаза отстранённо блуждали, словно он находился вовсе не здесь.
За всё время, пока Женя расспрашивала скитальца, старик ни слова не вымолвил. Он слушал разговоры приезжих людей, позволив им скорее закончить дела в кочевье.
– Расскажите ещё что-нибудь, напоследок? – Женя спросила, когда молчание после очередной истории затянулась. За спиной слышался шум играющих возле конвоя ребят, ржание монастырских лошадей, говор оленеводов и оклики ратников. Христиане собирались в дорогу, их встреча с кочевниками оказалась всего лишь случайностью.
– Что ещё рассказать… – задумчиво отозвался скиталец. Он говорил чисто, без примеси местного языка, как, должно быть, говорили люди до Обледенения. – Наверное, ты последний мой слушатель, кто так жадно хочет услышать истории. Теперь за них мало кто платит. Истории, собранные за жизнь одного человека, не интересны жителям крупных общин.
– Лето теплеет, времена изменились, – согласилась с ним Женя. На коленях она держала тетрадь, половина страниц в ней пусты. Жене хотелось заполнить их самым важным из увиденного за стенами Монастыря.
– Лето далеко не всегда было коротким, – отозвался скиталец. – Теперь оно, конечно, длиннее. Ты живёшь в эпоху перемен, Женя.
– А как ваше имя?
Скиталец не назвался ей, хотя она представилась ему сразу. За рассказанные истории он пока не потребовал платы и молча смотрел серым печальным взглядом. Женя чувствовала себя неуютно: что такого особенного он в ней нашёл, что так пристально изучает её? Заплетённые в косу волосы пшеничного цвета, голубой платок на плечах, вязанный свитер, джинсы, заправленные в ботинки с высокой шнуровкой, к бедру пристёгнута кобура, а на ремне свисает планшет, из которого она и достала тетрадь с карандашами. Данила позаботился о бронежилете, но его она подкладывала под тетрадь, считая, что у мирных кочевников ей нечего опасаться.
– Отец говорил мне, что мой дед и прадед тоже были когда-то скитальцами. Их звали Олег и Михаил. Может быть вы о них что-нибудь слышали?
– Не помню, – пожал плечами он и продолжил внимательно наблюдать. Женя смутилась. Но даже в тишине, когда он молчал, она словно узнавала больше, чем от некоторых говорливых, но бестолковых людей.
– Я вам задолжала, – спохватилась она. Нежелание скитальца отвечать на вопросы могло касаться оплаты. Женя полезла в рюкзак, рядом с которым сидела. – Вы рассказали мне две истории, но я до сих пор вам так ничего и не дала. У меня с собой есть немного домашней еды, патроны, бумага… Если хотите, могу принести из каравана хлеб, крупы, соль. Сколько вы возьмёте за сказы?
– С тебя – ничего, – ответил скиталец.
Старый кочевник в рогатой ушанке с прищуром искоса поглядел на него. Женя поставила рюкзак на место.
– Почему? Я вас чем-то обидела?
– Невниманием. Я же сказал, сегодня у слов нет цены, а, вернее, за истории всегда лучше расплачиваться другими историями. Расскажи мне про себя, такой будет плата. За это я расскажу тебе ещё пару сказов, если
