бабушкиных сказок: «С каждым предметом говорить надо, Васенька. У каждого свой норов. Камень любит, когда с ним ласково, а железо — когда твёрдо. Дерево уважает силу, но не терпит грубости. А уж если что из земли выросло — кристалл там или руда — так с ним по-особому надо. Он землю помнит, мать нашу».
Я усмехнулся. Бабушка, если бы ты знала, где сейчас твой внук и что он делает…
— Ладно, — сказал я, обращаясь к ступке. — Попробуем, по-твоему.
Я положил ладони на камень. Закрыл глаза. Попытался почувствовать его так, как чувствовал корни во время медитации.
Ничего.
Камень был мёртв. Холоден. Обычный кусок породы.
Я нахмурился, открыл глаза. Взял пестик, повертел в руках. Потом снова посмотрел на ступку. Говорить. Надо говорить. Делать это было так не привычно, что слова не шли. Будто бы застряли в горле. Но я давил и давил, заставлял губы шевелиться, заставлял себя говорить с камнем:
— Ты не просто камень, — наконец произнёс я вслух. — Ты инструмент. Ты создан, чтобы работать. Чтобы превращать одно в другое. Ты помнишь руки мастера, который тебя сделал. Помнишь кристаллы, которые в тебе растирали. Помнишь порошок, который из тебя высыпали. Ты — не просто камень. Ты — часть моей работы. Часть Пути.
Я говорил, и сам не понимал, откуда берутся эти слова. Однажды начав, они лились сами, как вода из родника, как поток, прорвавший дамбу.
— Я не мастер, — продолжил я. — Я новичок. Я только учусь. Но я хочу научиться. Я хочу понять. Я хочу, чтобы ты помог мне. Не для того, чтобы украсть или навредить. А чтобы идти дальше. Чтобы стать сильнее. Чтобы защитить тех, кто мне дорог.
Я замолчал. В доме и снаружи было тихо. Кажется, никто не услышал, чем я занимался.
И вдруг я «почувствовал».
Тонкая, едва заметная вибрация. Она шла от ступки. От пестика. Камни словно проснулись. Как тогда в Лесу, когда я коснулся коры дерева.
Я открыл глаза. Ступка светилась. Едва заметно, призрачным голубоватым светом, таким же, как кристалл, таким же, как доспехи и оружие Стражей. Корни нашей магии были одни и те же. Не удивлюсь, если Геб говорит со своей бронёй, прежде чем идти в бой. И Барак… он ведь сказал, что броня понимает, когда воин собирается нападать, а когда защищаться. Неспроста это всё. Просто я не понимал, на что смотреть и что слушать. Да и говорили опытные Стражи не словами, как я сейчас. Говорили они без слов, как и отец Гана с кристаллом. Но видимо, это следующий уровень мастерства. Я же пока неофит и буду действовать, как умею.
Я положил кристалл в ступку. Взял пестик. Коснулся.
И плавно начал движение. Медленный круг, потом ещё один. Камень скользил по камню мягко словно по маслу. Кристалл под пестиком хрустел, крошился, превращался в мелкую пыль.
Я смотрел заворожённо. Это была не моя сила. Точнее, не только МОЯ. Это была сила камня, который «согласился» работать.
Через минуту в ступке лежал тонкий голубоватый порошок. Искрящийся, живой.
Система отозвалась немедленно:
[Навык «Измельчение» применён успешно
качество: выше среднего
получен новый ингредиент: порошок голубого кристалла]
Я выдохнул. Посмотрел на свои руки. На ступку. На порошок.
— Сработало, — прошептал я.
В груди разлилось тепло. Не то, что от рады. Другое. Гордость? Удовлетворение? Я только что сделал то, чего не умел час назад. Я поговорил с камнем, и он ответил.
Значит, бабушкины сказки были правдой. Значит, мир действительно живой. И магия — это просто умение разговаривать с ним на его языке.
Вот только как это вязалось с научной картиной мира, к которой я привык? Система тому виной? Но как? Я уже привык считать её чем-то чуть более продвинутым, чем имплант в моем бывшем теле. Подсказки, анализ, какие-то заметки. Но если здесь всё иначе?
Согласиться с тем, что магия — это та самая магия, о которой говорила бабушка я до конца не мог. Мозг требовал рационального объяснения. Например, структуры в чаше и пестике подвергаются вибрационному воздействию звуковой волны и каким-то образов «включаются». Нет! Барак и Геб активировали броню без слов. Тогда поле? Мысленно управляемое поле? Система «слышит» мысли, формирует из них приказ и воздействует на объект.
Так, нужен еще один эксперимент!
Я метнулся в полкам с посудой, достал глиняную кружку, высыпал в неё порошок.
Достав новый кристалл, я положил его в ступку и сосредоточил внимание на мысленном приказе.
«Давай, пестик, перемели этот кристалл!»
Ничего. Ни свечения, ни движения.
Может надо всё-таки говорить? Не вслух, но не просто приказывать, а «общаться». Я стал повторять мысленно то, что говорил раньше. Не слово в слово, но суть.
Пестик ожил. Ступка покрылась тонкой сетью голубых линий.
Да! Получилось!
Через несколько секунд я получил сообщение от Системы о успешном применении навыка Измельчение. И еще кое-что:
[Получено новое задание: терпение и труд всё перетрут!
Переработайте десять голубых кристаллов размером меньше среднего в порошок голубого кристалла с качеством выше среднего
Получите награду]
Хм, с заданием ясно. Но это значит, что качество получаемого порошка может варьироваться. Окей!
Я уже собрался высыпать вторую порцию порошка в кружку, как вдруг дверь распахнулась.
На пороге стоял Барак.
Один.
Я моргнул, не веря глазам. Обычно эта троица не расставалась друг с другом — Грил и Токур маячили за спиной Барака, как верные псы. Но сейчас за широкими плечами никого не было. Только тёмный дверной проём и сгущающиеся сумерки за ним.
— Огонёк в окне увидел, — Барак переступил порог, не спрашивая разрешения. — Дай, думаю, зайду, проведаю брата-сборщика. По-соседски.
Он шагнул в комнату, и тесное пространство сразу будто сжалось. От него пахло потом, дешёвым пойлом из кабака Хрона и ещё чем-то неуловимо чужим, тяжёлым.
Я встал из-за стола, загораживая спиной ступку с порошком. Руки сами собой сжались в кулаки.
Барак обвёл взглядом комнату. Кривую лавку, узкую кровать Геба, тёмный угол, где я медитировал утром. Потом его взгляд упал на стол. На ступку. На остатки кристалла. На голубоватую пыль, искрящуюся в скудном свете.
— Ого! — он присвистнул. — Да ты не просто собираешь, ты уже и перерабатываешь? Быстро, однако.
Он перевёл взгляд на меня. В его маленьких поросячьих глазках зажглось знакомое выражение — жадность, приправленная наглой уверенностью.
— Ну, давай, выкладывай, — Барак протянул руку ладонью вверх. — Моя доля.
Я смотрел на эту ладонь. Широкую, мозолистую, с грязью под ногтями. Ту самую ладонь, которая сжимала палочку-змею, высасывающую из
