плевать. Я буду называть тебя, как хочу.
Сердце Дэна забилось быстрее. От волнения закружилась голова. Комната как будто стала расширяться.
– Дэн, – шепнул профессор удивленно. – Ты уменьшаешься! Не позволяй ему тебя подавлять.
Парень взглянул на свои ладони, ставшие вдвое меньше, детскими, и понял, что размеры комнаты ни при чем. Это он снова превратился в ребенка.
– Как это возможно… – пробормотал Дэн.
– Что ты там мямлишь? – строго спросил отец. – В штанишки надул?
Волна возмущения сжала горло, но Дэн сдержался и сконцентрировался на голосе профессора за своей спиной:
– Не закипай. Обижаться или не обижаться – это твой выбор!
– Называй меня как хочешь! – громко сказал Дэн.
– А? – Фигура отца на мгновение дрогнула, как будто расплылась в пространстве.
– Если хочешь, зови меня Данилой, а не Дэном. Ты ведь меня даже толком не знаешь. Так что мне все равно.
И снова головокружение. Пол начал отдаляться. Дэн взглянул на ладони – они выросли, как и он сам.
– Я никак не буду тебя называть, – сказал отец. – Потому что ты – никто.
– Тогда зачем ты вернулся?
– Забыл? Ты сам меня позвал. Кинулся умолять о помощи, маленький бедный мальчик! Ты знаешь, когда твоя мать помрет, ты останешься на этом свете один.
Дэн почувствовал, как непроизвольно сжимаются кулаки, скрипнул зубами.
На плечо сзади легла тяжелая ладонь профессора:
– Нет, Дэн. Ты даешь ему силы.
Отец и правда будто бы стал выше на голову и шире в плечах.
– Неудачник. Тебе уже восемнадцать, а ты не можешь о себе позаботиться. Даже не справился с работой жалкого курьера.
– Ну во мне ведь твои гены, – ответил Дэн. И хотя ответ показался ему очень хлестким, отца это только рассмешило.
– Уверен, это гены твоей матери. Такой же никчемной, как ты. Я-то всегда умел вести дела. У меня процветающий бизнес.
– Что ж ты тогда приходил к нам за заначкой?! – зло выпалил Дэн. – Сбережения закончились?!
Отец теперь рос как на дрожжах, его голубые глаза разгорались все ярче. Макушкой он доставал до потолка. В плечах стал шире медведя. Отец хрипло рассмеялся. Достал из кармана пачку сигарет, засунул одну папиросу в рот. Зашарил в кармане в поисках спичек.
– Просто твоя мать была мне должна. Я вообще сделал для нее так много, что она вечно мне должна.
Чиркнула спичка. В полумраке зажегся огонек.
Дэна трясло, и при этом он с ужасом ощущал, что снова уменьшается в размерах.
Вдруг в комнате отчетливо прозвучал третий голос, о существовании которого Дэн на время забыл.
– Скажите-ка, сударь. А у вас самого был батюшка? Или вы появились на свет простым делением?
Отец так и не донес зажженную спичку до сигареты. Его лицо вытянулось, глаза остановились на одной точке.
– Мой батя… – странным стихшим голосом произнес он. – Да я его почти не помню. Он пропадал на заводе целыми днями. А если я получал двойки, лупил до полусмерти ремнем…
Дэн тяжело сглотнул.
– Так вот почему… ты такой…
Отец вдруг ссутулился. Опустил руки, сигарета выпала из пальцев.
Дэн, подчиняясь какому-то неясному импульсу, шагнул прямо к нему навстречу, протянул руку и коснулся шершавого рукава пальто.
– Ты… Ты не знал, что можно по-другому…
От прикосновения отец вдруг отпрыгнул, ударился спиной о стену, и на пол упало пустое пальто. Из воротника выползла на пол черная жидкая тень.
Она взвизгнула и скользнула в проем.
– Дверь, Дэн! – крикнул профессор. – Ты должен закрыть дверь!
Парень шагнул вперед, протянул руку, но тут же почувствовал ужасную боль. Он взглянул на ладонь и увидел свежий ожог, как в тот раз, когда он боролся в комнате с тенью и схватился за раскаленную лампу.
Он попытался поднять другую руку, но она повисла плетью, не слушалась. Оставалось одно – коснуться ручки обожженной, саднящей от боли рукой.
– Я не могу! – прошептал Дэн. – Не могу, слишком больно!
По его щекам лились слезы. Крупные, крокодильи.
Он снова и снова поднимал обожженную руку, но не мог коснуться гладкой металлической ручки. Да и ручка перед ним стала накаливаться, краснеть.
– Не могу!
– Ничего, Дэн, – услышал он над самым ухом тихий голос профессора. – Зато я могу тебе помочь.
На плечи студента легли руки. И комнату вдруг залило светом. Дэн зажмурился, а когда открыл глаза, оказался в гостиной профессора.
Уютно потрескивали дрова в камине. За клавесином сидел мальчик в очках, дрыгал ножками в высоких шерстяных гетрах и наигрывал какую-то спонтанную мелодию.
– Не так, Неся! – улыбнулась хозяйка дома. – Ты опять придумываешь свою мелодию.
На софе сидела женщина и вязала. Девочка, устроившаяся на ковре у ее ног, помогала ей распутывать клубок пряжи.
– Но так интереснее, мам, – сказал мальчик. – Интереснее придумывать самому.
– Ага, только уши вянут, – заметила девочка. – Не хочешь сначала играть научиться?
На винтовой лестнице послышались шаги.
Мальчик вскочил, хлопнула крышка клавесина.
– Папа! Папа вернулся!
Девочка тоже поднялась, встала и хозяйка дома.
В открытый люк в полу по ступеням поднялся мужчина. Даже его голова с гладко зачесанными на неровный пробор волосами была огромной, а когда появились плечи и живот, стало понятно, что он – сущий великан.
Дети кинулись к нему, и он, хохоча, начал лохматить им волосы.
«Как они любят его», – подумал Дэн. И все обитатели дома будто услышали его мысли. Они разом повернулись к нему. Все: и отец семейства, и дети, и хозяйка дома.
– Вы уже познакомились с ним? – спросил мужчина и блеснул круглыми очками.
– Еще нет, пап.
– Что же ты, Дэн, спускайся. Пойдем пить чай.
Дэн, понимая, что он перестал быть бесплотным духом, наблюдающим за всеми, разволновался. Он опустил глаза и понял, что стоит на стремянке у библиотечных полок. На нем такие же сандалии и гетры, как на мальчике в очках. Да и сам он еще маленький мальчик.
Разве что почему-то ему нравилось это и, пожалуй, нравилось здесь быть.
Вся семья помахала ему и начала подниматься по винтовой лестнице. Дэн слез со стремянки и двинулся следом. Когда он вошел в белоснежную кухню, все уже сидели за столом, чашки были расставлены, в корзинке лежали пирожные, а на подставке, дыша белым паром, стоял пузатый чайник.
