ландшафты здешнего края. Порода официально признана наследием штата Южная Каролина.
1914
Летом 1914 года я перешагнула четырнадцатилетний рубеж и вступила в пору взросления. Между мной и мамой установился непрочный мир. Я соглашалась выполнять различные домашние обязанности и научилась шить, штопать и рукодельничать. Мама утверждала, что это необходимые для юной леди навыки. За то, что я послушно хлопотала по дому, мне было позволено заменить Хейворда в конюшне на время его учебы в Чарлстоне. Теперь я помогала дрессировать лошадей и наслаждалась похвалами отца и Уилтона.
После полученных в прошлом сезоне обильных урожаев хлопка, кукурузы и сена дела на плантации пошли лучше. Огурцов в минувшем году было так много, что теперь папа посадил еще больше.
– Год будет превосходный, – предсказывал он, потирая руки, словно на пиру. Было отрадно видеть, что отец снова преисполнен надежд. Однако маму беспокоила его самонадеянность.
– Цыплят по осени считают, – предупреждала она.
Клементина же качала головой и посмеивалась:
– Надеюсь, вы любите огурцы.
Хотя наша плантация производила много разной провизии, мы с Кави и ее отцом еженедельно отправлялись на телеге на рынок за свежим сливочным маслом, сыром и другими продуктами, когда домашние запасы подходили к концу. Уилтон выменивал баранину, свинину и утятину на говядину – желанное добавление к обычному мэйфилдскому рациону.
Хотя наш мирок казался обособленным, мы тоже не остались в стороне от начавшейся за океаном войны. Впрочем, округу она принесла выгоду. Корпус морской пехоты США запустил программу боевой подготовки прямо здесь, в Бофорте, на острове Пэррис. Благодаря этому наш прибрежный городок получил рабочие места и столь необходимые доходы. Улицы гудели, взбудораженные известиями о нападениях немецких субмарин на торговые и пассажирские суда, хотя президент Вильсон заявил, что ввязываться в драку мы не станем. Само собой, папа с Хейвордом тоже были раззадорены новостями.
Тысяча девятьсот четырнадцатый явился важной вехой и в моей жизни, поскольку именно в этом году папа объявил, что Капитано готов к скачкам. На большие соревнования из Чарлстона возвращался Хейворд. Дом был объят суетой. На пасхальных каникулах мама и Клементина безвылазно торчали в кухне: варили яйца и пекли пироги.
Я занималась на заднем дворе с Капитаном. Лицо у меня раскраснелось от напряжения. Когда я спешилась, ко мне приблизился Уилтон и забрал поводья.
– Заезд пройдет на песчаном пляже Эдисто, – сообщил он и погладил коня по шее. – Тут-то Капитано проворный, ясное дело, вот только не знаю, как он побежит по песку.
– Это же каролинская болотная! Они любят песок, – решительно возразил папа.
– Капитану любая почва под ногами нипочем, – подхватила я.
Управляющий усмехнулся и покачал головой.
– Вы крепко уверены в этом жеребчике, верно?
Настала моя очередь погладить длинную шею Капитана, до сих пор мокрую после проездки.
– Мистер Коксволд читал нам книгу Вашингтона Олстона[20]. Кстати, мама сказала, что Олстон наш дальний родственник, – добавила я, зная, что это произведет впечатление на папу. – Он писал: «Уверенность – душа гения». Так вот, сэр, я считаю, нам просто нужно вселить в Капитана уверенность, необходимую для победы в состязаниях.
– И как ты предполагаешь этого добиться? – спросил удивленный отец.
– Надо внушить ему, что он победит, – ответила я, заглядывая в водянистые карие глаза жеребца. – И самим верить в это.
Каждую весну на пляже Эдисто проводилась джимхана – скачки, в которых дозволялось принять участие с лошадью любой породы. Заезд не сулил никаких выгод, кроме права похваляться победой, но для коннозаводчиков это была превосходная возможность продемонстрировать своих подопечных. Папа уже участвовал в скачках с каролинскими болотными лошадьми, и те показывали сносные результаты. Но в этом году он кричал на всех углах, что наш жеребец непременно победит. Я же тревожилась, что возможный проигрыш так или иначе будет означать и мое поражение.
После того как папа с управляющим вышли из конюшни, я провела несколько отрадных минут наедине с Капитаном.
Когда я приблизилась к жеребцу, тот навострил уши и ткнулся носом мне в карман.
– Я тебя балую. Ты ведь это знаешь, верно? – проворчала я, залезая в карман рабочего фартука, чтобы достать оттуда кусочек яблока. Потом протянула руку, чтобы погладить коня по шее, почесать за ушами, провести ладонью по бархатистому носу. Эти нежности давно стали у нас обязательными. Капитан любил постоянство. Пока все шло заведенным чередом, он пребывал в хорошем настроении, но если хоть что-то менялось, становился строптивым.
Я почистила ему копыта, сменила воду. Закончив, прижалась к лошадиной шее и тихо проговорила:
– Капитан, ты помнишь Хейворда? Он много раз на тебе ездил. Вы отлично ладите. Хейворд хороший наездник, рука у него мягкая. Сегодня он начнет понемногу выводить тебя на манеж, чтобы подготовить для того заезда, о котором я тебе рассказывала. Хейворд возьмет тебя на луг и позволит порезвиться на приволье. Я хочу, чтобы там ты показал моему брату, на что способен. Ладно?
Тут я услышала, как дверь конюшни распахнулась. Вбежала Кави. Глаза у нее блестели.
– Он едет! – крикнула она. – Хейворд едет!
Меня захлестнул прилив радости. Я быстренько убрала щетки и заперла стойло. Капитан, уловив наше волнение, фыркнул. Я потрепала его по шее и вслед за Кави помчалась к парадному крыльцу, добравшись до него аккурат в тот момент, когда перед домом остановилась щегольская черная коляска, покрытая дорожной пылью. Мы с Кави так и просияли, увидев на заднем сиденье под откидным верхом двух юношей в дорожных костюмах. По парадной лестнице уже спускались мои родители; мама пожирала взглядом великолепный родсовский экипаж.
Первым с места поднялся Хью. Он распахнул дверцу, соскочил на мраморную подставку и протянул руку Хейворду. Когда мой брат встал, мы все ахнули: его правая рука покоилась на перевязи. Я устремилась к нему, однако удержалась и не бросилась с объятиями. Застыв на месте и чувствуя, как пылают у меня щеки, я смахнула с лица волосы.
– Вот ты и дома! – воскликнула я, а потом выпалила: – Что у тебя с рукой?
Хейворд скорчил гримасу и пожал плечами.
– Сломал.
– Что?! – взревел отец.
Я оглянулась на приближавшихся родителей. Мамино лицо было сама тревога, папино предвещало бурю.
– Хейворд! – воскликнула мама, бросаясь к сыну. Руки ее запорхали над гипсом, не смея к нему прикоснуться. – Расскажи мне, что произошло?
Мой брат с опаской покосился на отца. Его улыбка сделалась принужденной, брови сошлись на переносице.
– Оказия на футбольном матче. Небольшой перелом. Беспокоиться не о чем.
– На футбольном матче? – взорвался папа. – Ты сломал руку, играя в футбол, хотя знал, что тебе предстоят скачки на Эдисто?! Какое безрассудство!
Мама сердито глянула на него.
– Он же не нарочно сломал руку,
