династии Мин пытались украсть у него несколько картин. Даже сейчас, спустя пятнадцать лет после его смерти, среди их послов некоторые продолжают разыскивать его работы. Поэтому в стране осталось совсем немного его полотен.
Картина висела на стене. Ли Ён на коленях к ней подполз. Работа будто пленила и полностью поглотила его. Это был пейзаж, который ему прежде никогда не доводилось видеть: скалы необычной формы, которые невозможно даже нафантазировать, и блеклые горы вдали, которые выглядят так чудно, будто с них в любой момент может сойти какой-нибудь небожитель. Мазки кисти, не уступающие в проворстве молодым художникам, и игры с цветом, заставляющие усомниться в том, что картина написана только черной тушью, – все показывало, что для сансухва не так уж и важны разноцветные краски.
– Это правда. Слава Ким Мунуна совершенно оправдана.
– Это и есть сансухва. Наедине с собой вы сталкиваетесь с собственным пейзажем лицом к лицу, разрушаете его, сталкиваетесь и ломаете снова и снова; добавляете свое Инь и свой Ян, вкладываете в картину искренность и конфуцианскую преданность и таким образом делаете этот пейзаж завершенным. Простые пачкуны ни за что не смогут добиться такого результата.
– Отдайте его мне.
– Но мне так трудно было его найти… Что ж, если об этом просит ваше высочество, то я могу сделать вам такой подарок.
– Я его не приму. Я заплачу тебе за картину.
Как только принц закончил, он всем своим сознанием погрузился в эту картину. Слуга же, глубоко вздохнув, склонил голову перед гостями:
– Мне жаль об этом говорить, но я прошу всех уйти. Его высочество великий принц Анпхён сейчас все равно ничего не услышит.
Люди, которым давно был знаком характер тэгуна, ушли первыми. Другие были слегка озадачены тем, что придется уходить, даже не попрощавшись, но все равно послушались. И только слуга остался работать не покладая рук. Раз уж Ли Ён с головой ушел в мир живописи, вручить каждому из гостей подарок и выпроводить их за ворота стало его обязанностью.
Вернувшись, он через щель в двери взглянул на принца. Ли Ён, оставшийся наедине с картиной, не просто ничего не слышал: в этом состоянии его на некоторое время прекратили донимать Ха Рам и та девушка, еще недавно властвовавшие в его мыслях.
– Фух! Какое облегчение…
Он медленно задвинул дверь и тихо ушел.
4
19-й год правления Седжона
(1437, год Красного Змея)
24 ноября по лунному календарю
Хон Чхонги сидела на корточках и внимательно рассматривала свое лицо, нарисованное отцом. С тех самых пор, как девушка получила эту картину, она не могла от нее оторваться. Кён Джудэк, мывшая полы возле мастерской, не выдержала тяжести в груди и сказала:
– Ты так в бумаге дыру прорвешь. Еще ведь даже не выздоровела, а все туда же…
– Я здорова.
Экономка раздраженно швырнула тряпку на пол и крикнула:
– Тот, кто правда здоров, не завтракает всего двумя ложками каши! Ты же ничего не ела уже несколько дней! Ничегошеньки!
Девушка даже не дернулась. Вместо нее от испуга вздрогнули коллеги, рисовавшие рядом в полной тишине. Джудэк смотрела на них взглядом, в котором читалось: «Сделайте уже с ней хоть что-нибудь!» Ни в чем не повинные художники принялись совещаться друг с другом, лишь бы спастись от этих полных яда глаз:
– Разве мы можем здесь что-то поделать?.. – Голос был еще более безжизненным, чем у Чхонги.
– Вы все тут художники! Да и рисуете вы подольше нее, разве у вас не должно быть больше опыта в подобном?!
– Как я уже говорил, для нас катастрофа – это когда нет чистого листа, а для нее…
Еще до того, как он начал это говорить, в художника полетели стрелы из глаз Кён Джудэк, поэтому он быстро замолчал.
– Осторожнее со словами, – прикрыли ладонями рты остальные, – иначе сегодня во время обеда не то что соевого соуса не подадут, может, вообще в рис камней наложат!..
– Ну серьезно, почему у нас в группе все женщины такие властные? Мне и так с женой дома тяжко…
Один из художников с бумагой и кистью в руках медленно подошел к Чхонги и сел рядом.
– Девица Хон, а нарисуй-ка меня.
Он развернул перед девушкой чистый лист и заставил ее взяться за кисть. Другой художник юрко подложил для нее чернильный камень. Чхонги сначала поколебалась, а затем нанесла чернила на камень и провела кистью по бумаге. Она отказалась от сложных и точных линий и запечатлела сидящего рядом мужчину несколькими простыми штрихами. Этого было вполне достаточно, чтобы различить, кому именно принадлежит нарисованное лицо.
– Гляньте! Получилось.
– А теперь меня! Меня тоже нарисуй!
На новом листе она точно так же провела несколько незамысловатых линий, передающих ключевые черты лица. Потом Хон сама взяла бумагу и разложила ее перед собой. Ей захотелось попробовать нарисовать человека, которого сейчас нет рядом. Как только она сделала набросок, все, кто находился в комнате, закричали в один голос:
– Да это же наставник!
– Кён Джудэк…
Услышав обессилевший голос девушки, экономка с тревогой взглянула на нее.
– Кажется, на мне висит проклятье…
– Что за проклятье?..
– Проклятье, из-за которого я могу рисовать только уродливые лица…
– Матушки, ну что за напасть!
Все дружно расхохотались. Хон начала шутить, а это значило, что она идет на поправку. Собравшись с силами, она развернула еще один лист. Девушка решила попытаться нарисовать лицо, которое она видела только мельком. Человека, которого она встретила примерно в то же время, что и того небожителя… Точно! Обманщик, назвавшийся принцем Анпхёном! Она снова провела несколько черт.
– Кто это? Он и есть тот, кого ты пыталась нарисовать?
– Нет. Просто жулик, проходивший мимо.
Поднабравшись уверенности, Чхонги взяла бумагу, которую долго откладывала. Потом взяла кисть… но на этом все. Она и в этот раз не смогла коснуться листа.
– Ну почему… почему?!
– Потому что ты слишком хочешь его нарисовать, – сказал один из художников.
Взгляд девушки обратился к нему. Он улыбнулся и повторил:
– Когда тебе настолько хочется что-то изобразить, становится трудно даже опустить кисть. Чем больше ты чего-то желаешь, тем меньше у тебя шансов избавиться от того, что действительно тебя тяготит. Но такая жадность присуща только пачкунам. Освободись от нее, Хон.
Она посмотрела на чистый лист. Потом посмотрела на рисунок своего отца, лежавший рядом, а затем снова перевела фокус на голую бумагу.
– Я не знаю, что меня тяготит. Если бы я могла увидеть его еще хотя бы разочек, думаю, я смогла бы понять…
– Просто подожди, – сказала Кён Джудэк. – Если это твоя судьба, вы обязательно встретитесь снова.
– Вместо того чтобы ждать, когда Небеса смилостивятся
