равнодушен. И пожалуй, его безразличие ранило еще сильнее. Его гнев оказался бы для меня предпочтительнее ледяного молчания.
Он упорно сторонился меня. Неужели так будет всегда? Неужели мы никогда не продвинемся дальше нашего сомнительного начала? Вечно будем жить как чужие? И буду ли я жить вообще? Именно об этом говорил Стиг. В памяти зазвучал его наполненный горечью сердитый голос: «Захочет – убьет тебя, и никто даже пальцем не пошевельнет».
Я проглотила комок в горле. Ничего не могла с собой поделать. Сомнения. Страх. Эти чувства сидели глубоко. Не отпускали, вгрызаясь в меня зубами.
Когда бы мы ни сделали остановку, Фелл мгновенно исчезал, перепоручив меня заботам Мари. Я была ей благодарна. Она сопровождала меня в лес, когда мне требовалось облегчиться, на ночь укладывалась спать рядом со мной. Палатки не ставили. Северян не заботили такие пустяки, как комфорт. Мари следила за тем, чтобы я поела, наставляла, как раскатать постель перед сном и убрать утром. Ее хмыканье я принимала за одобрение: значит, я все делала правильно.
Установилась некая унылая рутина. Вместе со всеми я поднималась на рассвете, садилась на лошадь и ехала сквозь туман, вязкий и липкий, как холодный суп, принимала пищу, вкуса которой не ощущала, укладывалась спать на твердой земле. И так каждый день.
Нередко, подняв голову, я ловила на себе взгляд Аркина. Недобрый взгляд. По его лицу я видела: он что-то замышляет. От этого волосы на затылке вставали дыбом.
Ища глазами Фелла, дабы проверить, заметил ли он, что его вассал не сводит с меня глаз, я обычно находила мужа далеко от себя или вообще его не видела. Он избегал меня. Стигу Фелл сказал, что я принадлежу ему, но, по-моему, ему не было до меня дела. Возможно, он передумал, решил, что я для него обуза и ему совсем ни к чему.
Захочет – убьет тебя, и никто даже пальцем не пошевельнет.
В те мрачные мгновения, трясясь верхом по бездорожью, как я ни старалась, мне не удавалось вытеснить из головы предостережение Стига, глубоко засевшее в сознании.
Безразличие Фелла сильно меня уязвляло. За это я злилась на себя и начала подумывать о том, о чем прежде и мысли не допускала.
Эту идею я обдумывала обстоятельно в часы, наполненные молчанием, а таковых было много – долгих часов, в течение которых я не произносила ни слова и никто не заговаривал со мной.
План созревал, я примеряла его на себя, примеряла осторожно, будто новую пару обуви, мысленно представляя, как осуществляю свою затею. В общем, я решила, что рискну и попробую сбежать.
Глава 14
Фелл
Моей семьей был отец. Иной я никогда не знал. Рос я без матери. У меня не было ни братьев, ни сестер. Ни дядьев, ни тетушек. У меня не было кузенов и кузин, которых я мог бы любить или ненавидеть. С которыми я пускался бы в авантюры, устраивал беспорядок во время их редких визитов.
Балор Мясник был далеко не молод, когда он нашел меня в том драконьем логовище и спас. Вытащил на свет из темной пещеры. Меня и черный опал – два трофея, вырванные из когтей ониксового дракона.
Ониксовые драконы – рядовые в драконьем племени. Самые обыкновенные драконы. Черные, как мерцающий уголь. Самые крупные, самые яростные, самые быстрые, самые сильные. Огромные мускулистые существа, держащие фронт. И Балор одолел эту могучую особь – пережиток прошлого, цеплявшийся за жизнь еще восемьдесят лет после Великого побоища. Она, эта особь, самка, которой не должно было быть в живых, выкрала меня у моих настоящих родителей, возможно, убила их. Этого наверняка я никогда не узнаю. Мне лишь известно, что, когда мой отец нашел меня в ее логове, я был там один. Сирота, обреченный утолить голод чудовища.
Она оказала отчаянное сопротивление. Как-никак ведь ей удавалось еще долго выживать после того, как все ее соплеменники погибли. Но Балор победил, отрубив ей голову топором… оружием, высеченным из большой кости драконьего крыла. Ныне тот топор висит на всеобщем обозрении в зале моей крепости – свидетель каждой трапезы, каждого пиршества, бдительное око, символ долгой кровопролитной войны, завершившейся победой.
Балор не был легким человеком, но он предоставил мне кров, подарил свое сердце – во всяком случае, то, что от него еще осталось. Ибо сентиментальностью он не отличался. В нем не было ни капли нежности или мягкости. Редко когда его уроки не заканчивались для меня разбитыми в кровь губами или носом. «Кровь – это признак слабости, – любил повторять он мне. – Будешь сильным – твоя кровь никогда не прольется».
Вдовец, не имевший собственного потомства, он зарекся снова вступать в брак, заявив, что слишком стар для того, чтобы ублажать жену. Меня он признал своим сыном и наследником столь категорично, что никто не посмел оспорить его решение.
Да и разве нашелся бы такой смельчак? Кто дерзнул бы бросить вызов воину, обезглавившему последнего дракона на земле – ониксового дракона? Правда, при всем своем суровом нраве, меня он любил. Насколько вообще мог любить. И я тоже его любил, насколько это было мне дано, то есть не от всего сердца, не всей душой. Не так, пожалуй, как должен. Я поморщился. Способность любить во мне практически отсутствовала. Эта часть меня была крохотной, скукоженной, подобно растению, которое долго не поливали.
Я уважал отца. Я был обязан ему жизнью. Он с самого начала почувствовал во мне силу духа – нечто такое, что заслуживало спасения, и за это я всегда буду чтить его память.
Но что мне известно о любви, супружестве, семье? Эти понятия, разумеется, не были предметом изучения на занятиях по искусству владения мечом и рукопашной схватке. Вся моя жизнь – это сражения и смерть, вернее борьба со смертью.
О да, друзья у меня есть. Товарищи по оружию. Любовницы. Частенько, еще потный, разгоряченный после битвы, я находил утешение в объятиях женщины. Быстрый секс – верный способ убедиться, что ты существуешь, что ты еще жив, в отличие от многих других. Но это был просто секс. Секс, лишенный эмоционального содержания. Короткая сексуальная близость, не оставлявшая послевкусия. Облегчение. Бальзам. Сладостное вино, смочившее пересохшее горло. Скоротечное удовольствие. В конечном итоге я всегда возвращался в постель один. Засыпал один. Просыпался один.
Я жил, как остров. Был сосредоточен лишь на том, чтобы защитить свой народ. Дабы его не постигла участь обитателей деревень,
