лишь императорской семье.
И мне оказывали такие почести еще и потому, что моя одежда странным образом указывала на мой высокий статус в ацтекском обществе. Единственное что их сбивало с толку, это мои джинсы. Тоже, кстати, императорских цветов!
Так вот этот представитель местной власти. Ну, видно же, что местный крутой. Вон как толпа с почтением на него смотрит. Призывно улыбаясь, этот чел стал приглашать меня к себе в дом. А я что? Я человек простой, не привыкла отказывать, особенно если так настоятельно просят.
В доме нас встретили человек двадцать женщин. Они также прикоснулись правой рукой сначала к полу, а затем к своему лбу. Я так поняла, это их местное приветствие. Хотя позже узнала, что так приветствует низший высшего. Из всего бабского коллектива только шестеро были одеты выше пояса. Меня усадили за стол. По левую руку от меня сел сам хозяин. И, всë. Мы вдвоем сидели за столом, за которым поместятся еще, как минимум, человек десять. Но остальные не садились. Они остались нас обслуживать. Причем те, что топлес доносили еду до дверей комнаты, а те, что в туниках ставили ее к нам на стол.
Сначала на стол поставили стопку лепешек. Хозяин взял одну, разломил и предложил одну часть мне. При этом внимательно следя, чтобы я откусила. Если честно, я была не голодна и хотела вначале просто отложить лепешку. Но внимательно умоляющий взгляд индейца показал, что я делаю что-то не так. И в самом деле, стоило мне съесть кусочек, как стали подавать остальные блюда. Несколько широких тарелок с конвертиками, как я потом узнала — тамале (что-то вроде наших треугольников, но с разнообразной начинкой от мясной до сладкой). Передо мной и моим сотрапезником поставили порционные тыковки. В них было запечено мясо с бататом и помидорами, щедро сдобренное перцем чили. Я как первую ложку попробовала… Сразу нос прочистился. А вот кашка из маиса — алголе, мне понравилась. Слегка подслащенная, она напоминала мюсли.
Из напитков нам подали шоколад. «Ммм! Вкусняшка!» — подумала я, когда по комнате разлился аромат настоящего шоколада. Но… оно оказалось горьким. Без сахара. Единственный плюс к ним принесли сладкие жаренные палочки — чурос в каком-то сиропе. Очень жирные, но сладкие.
После того как поели, меня проводили в отдельную комнату, вся мебель которой состояла из циновки и небольшого, обитого медью сундучка. А еще в углу у двери стояла небольшая тренога. Как мне стало ясно потом, на нее ставили горшок с углями, чтобы согреть комнату в холодное время.
Девушка, что привела меня, принесла небольшой расшитый интересным узором плед. Еще раз поклонившись мне, она улыбаясь попятилась задом и, аккуратно прикрыв дверь, оставила меня одну.
Спать было еще рано, но все же, сняв с ног сандалии, легла на циновку и укрылась пледом.
Лежала и думала. К каким куличкам чертовой бабушки меня занесло! Или может я просто сильно головой ударилась, и у меня сейчас глюки? В одном лишь была уверенна твердо: я попала!
«Еперный театр!», как выражается дядя Миша.
Так и не заметила, как уснула. И не увидела, как дверь слегка приоткрылась и хозяин дома, постояв немного на пороге и посмотрев, как я сплю, подложив ладошки под щеку, повздыхал и закрыл дверь.
В тот же день касик Тлакаелэль отправил ко двору императора Мантессумы послание. В котором рассказал, что на малом празднике в честь всех богов, на теокалле спустилась богиня Коатликуэ, в небесном одеянии. Что ее кожа подобна перу священных белых лебедей озера Тескоко, а волосы словно лучи солнца. И что он — преданный раб тлатоани Мантессумы, ждет его распоряжений.
Глава 3
В доме касика
И потекли мои дни в доме касика. В тот же день я познакомилась с его младшей дочерью — Коаксок, что означало в дословном переводе «цветастая змейка».
Она пришла меня разбудить и позвать в местную баню. Баня у ацтеков мне понравилась. Она мало чем отличалась от русской бани в деревне у бабушки. Маленькое приземистое строение. Снаружи к одной стене примыкал очаг. Когда его топили, одна стена бани, сложенная из камней, нагревалась. Ее изнутри поливали водой, что и создавало эффект парилки.
С Коаксок мы разделись в предбаннике. Ее очень удивило мое нижнее белье, ведь сами местные женщины его не носили. В самой парилке уже ждали две женщины, которые принялись нас сначала парить на предназначенных для этого лавках. А затем намыливать специальным мочалом, которое имело небольшой мыльный эффект. Как я потом узнала, это была пенька из мочального дерева. Затем нам промыли волосы, сначала в зольной воде, а потом несколько раз прополоскав в чистой. При этом девушки не переставали вздыхать и восхищаться моими волосами.
После этого нас распаренных и расслабленных завернули в кусок хлопковой ткани. Причем Коаксок завернула ткань на талии на манер юбки. Даже не подумав закрыть грудь. Мне же такой способ не понравился, и я завернулась на манер индийского сари. Одев обратно свое нижнее белье. Пусть не свежее, но как ходить без него. Нет, уж увольте! Вообще-то я хотела и свои остальные вещи одеть, но Коаксок мне на пальцах объяснила, что женщины его постирают и принесут мне обратно. Пришлось сооружать сари! Благо отрез ткани оказался довольно длинным, хотя и не очень широким, чуть шире метра. Поэтому постоянно спадал и приходилось придерживать его руками. Черт!
Наконец я вспомнила, что у меня на изнанке туники должна быть булавка. Ну, та, что от сглаза. И заколола свое импровизированное сари. Булавка вызвала всеобщее любопытство у местных представительниц! Даже пришлось ее расстегнуть, показать и обратно застегнуть. Вообще Коаксок была довольно стеснительная, ну в плане, что-то спросить. Вот и на булавку она смотрела с таким восторгом, а попросить показать стеснялась.
А я подумала, что на внутреннем кармане джинсов должна быть еще одна. И точно! Ее я отдала Коаксок. Видели ли бы Вы, какой это вызвало восторг у девчонки.
Всю обратную дорогу до дома Коаксок бежала вприпрыжку. А дома собрала всех женщин, похваляясь им обычной английской булавкой! А еще они внимательно оглядели мое импровизированное сари. Правда мне ничего не сказали, а вот Коаксок устроили форменный допрос. Женщины, они всегда и везде такие женщины!
В доме касика женщин было много, но большинство из них, как не прискорбно, были рабынями. И лишь шестеро, тех самых, что ходили в туниках и имели право носить обувь, были членами семьи.
У
