давясь воздухом, слезами и громкими всхлипами, иногда будто проваливалась в беспросветную черноту, думала, что умирает, но потом зачем-то снова воскресала. И все-таки постепенно начала затихать. Рыдания сменились судорожными вдохами, дрожь прошла, и Виолетта обессиленно скорчилась прямо на холодной земле.
Мышцы ослабли настолько, что она их почти не чувствовала, горло болело, как во время ангины, на виски давило, а легче и спокойнее ничуть не стало. Даже как будто наоборот.
Окружавший мир – незнакомый, непривычный, враждебный – снова обрел материальность. То, до чего раньше не было дела, вернуло свою значимость. И густая темнота, и коварный ночной холодок, и звуки, время от времени нарушавшие тишину, – странные, необъяснимые, порой слишком тихие и оттого только сильнее пугавшие.
Виолетту опять затрясло, но теперь от примитивного древнего страха. Он перекрыл даже прежние тяжелые мысли, превратил ее в до смерти перепуганного зверька, живущего инстинктами, совершенно не способного думать, но зато остро реагировавшего на каждый шорох.
В памяти моментально всплыли слова одного из бандитов про волков и рысей, которые обитали в лесной чаще. Скорее всего, он соврал, просто припугнул с одной целью – отбить желание сбежать. Виолетта вроде бы понимала, но все равно живущий внутри тот самый маленький зверек игнорировал любые доводы рассудка.
Он ведь был слишком слаб, слишком неприспособлен, слишком уязвим, а мир вокруг чужд, равнодушен и потому беспощаден. Но мама рискнула собой, лишь бы дочь смогла вырваться из безжалостных бандитских лап, а значит, сдаться и пасть духом никак нельзя.
Это все равно что подвести ее или даже предать. Поэтому Виолетта, по крупицам собрав оставшиеся мужество и силу, села, осмотрелась по сторонам, готовая в любой момент зажмуриться, если вдруг взгляд выхватит нечто ужасное.
Однако ничего ужасного не обнаружилось, или оно пряталось в темноте, дожидаясь своего часа. Но Виолетта старалась о подобном не думать и не позволяла липкой трясине страха засосать себя окончательно.
Она разглядела обломанный древесный ствол, отчасти скрытый молодой порослью, не поднимаясь, прямо на четвереньках, добралась до него, заползла поглубже в кусты, привалилась к покрытому мягким мхом комлю и опять замерла.
Всю остальную часть ночи она так и просидела, почти не шевелясь, вздрагивая и ежась от каждого непонятного звука и от настойчиво пробиравшегося под легкую одежду, а потом и под кожу зябкого холодка. Заснуть она не могла, да, наверное, и не хотела, даже когда закрывала глаза. Правда, иногда впадала в короткое забытье, но ненадолго – опять нервно вздрагивала, приходила в себя, снова встревоженно вслушивалась и ждала: одновременно и самого ужасного, и чудесного спасения.
Виолетте представлялось, что родители тоже сумели спастись, сбежали и вот-вот появятся – неважно как, но сумеют ее найти. Она упрямо отказывалась верить, что их больше нет, хотя понимание горькой безжалостной правды никуда не уходило, раскаленным, приносившим мучительную боль гвоздем сидело в глубине сознания.
Забрезживший рассвет тоже не принес ни утешения, ни ясности. Мышцы ныли после ночного бега, к тому же порядком закоченели и затекли от долгого сидения на месте и совсем не желали слушаться. Виолетта попыталась подняться, опираясь о ствол и хватаясь за ветки, но у нее не получилось. Она даже захныкала от боли и новых попыток предпринимать не стала. Еще и потому, что до сих пор понятия не имела, что ей теперь делать.
В какую сторону идти? Вернуться назад? Но Виолетта совершенно не представляла, а где вообще находится это «назад»? Везде стволы-стволы-стволы, плотные переплетения ветвей, густая листва, темная еловая хвоя и только редкие проблески ясного неба сквозь высокие зеленые макушки.
Где-нибудь лес обязательно заканчивался, но сейчас он казался безграничным. К тому же, даже если Виолетта из него выберется, куда ей податься потом? Домой? Но ведь мамы с папой там все равно нет. Зато, скорее всего, именно дома будет поджидать ее дядя Кармий.
Прошедшая ночь непреодолимой пропастью разделила реальность на до и после. Казалось, что в поезде Виолетта с родителями ехали в какой-то иной жизни. Или, может, вообще это было не с ними, а с какими-то незнакомыми людьми, совершенно не похожими на них. Как новый дядя Кармий – на себя прежнего.
Он же всегда казался таким добрым, таким заботливым и дружелюбным. Никогда не приходил в гости без гостинца для Виолетты – шоколадки, книги или какой-нибудь другой приятной мелочи. Никто и предположить не мог, что внутри него прячется настоящее чудовище: скользкое, беспринципное, жестокое.
Теперь от одной мысли о дяде Кармии опять хотелось испуганно сжаться. Новая встреча с ним – это как шаг в бездну, как конец всему. Но Виолетта выбрала не сдаваться, а значит, домой ей теперь тоже нельзя. Ни в коем случае нельзя. Как и попадаться на глаза остальным бандитам. И тогда, может, удастся разыскать родителей и даже спасти, как недавно мама спасла ее. Если они еще…
Да, конечно, живы! По-другому быть просто не должно. Они ведь не могли оставить дочь совсем одну.
Или могли? Потому что от них в тот момент ничего не зависело. А от Виолетты тем более. Но она-то точно жива, и пусть никаких идей так и не появилось, сидеть на месте тоже не имело смысла. Если ее и станут искать, то совсем не те люди.
Люди. А можно ли им вообще доверять в ее ситуации? Даже если ей попадутся хорошие. Вот что они смогут предложить? Сразу попытаются отправить домой, сообщат родственникам. А из родственников у Виолетты кто? Все тот же дядя Кармий, который не упустит возможность добраться до нее первым.
И кто же поверит, что близкий человек способен на такое? Скажут, что она все не так поняла, что ей привиделось от шока, а дядя согласится и приведет убедительные доводы, почему ее слова нельзя воспринимать всерьез. И взрослые, конечно же, поверят другому взрослому, а не ей. Решат, что она просто начиталась всяких остросюжетных и героических книг, вот и придумала опасное приключение, вообразила себя отважным персонажем или действительно не в себе.
В животе заурчало, но Виолетта даже думать не хотела о еде и все-таки поднялась, преодолевая боль в застывших ногах, поводила ладонями по влажному мху, пытаясь хоть немного оттереть грязь, затем выбралась из кустов. Заметив большую сверкающую капельку росы на одном из листочков, аккуратно сорвала его, слизнула.
В отличие от еды, от питья Виолетта не отказалась бы, даже несмотря на то, что порядком замерзла. Горло по-прежнему саднило, пусть и гораздо меньше, губы спеклись, их даже не сразу удалось разлепить, во рту пересохло.
