раз с ней обсуждали, как нам поступать в подобной ситуации. Набор и последовательность действий выучили до автоматизма, словно летчики, пожарные или спасатели. И всё равно где-то в глубине души это представлялось игрой, чудесной страшной игрой. Ведь волшебные палочки остались в сказках. Потом меня навестил Антон и случились Кудрины любовные шептания, и вот эта ситуация пришла. Я задышал ровнее. Думаю, прошло-то всего несколько секунд. Не особо удивился, обнаружив, что и мое приклеенное к открытке перышко светится. Улыбнулся: действительно, две волшебные палочки. Все-таки пора брать себя в руки. Свой кошелек с вышивкой Люда использовала в качестве чехла, перышко из него выглядывало не более чем на две трети. Что-то мне подсказало, что и мое можно оставить приклеенным к оборотной стороне карточки с японкой. «Что во что веришь, – сказала как-то Люда, – то и добавит сил». Она дала мне руку, пошла вперед, но я был уже в порядке. Мы начали пробираться через пустые кресла к проходу, разделяющему ряды. На экране творилось что-то непотребное. Я старался не смотреть туда. Заметил, как словно по поверхности фильма скользят наши тени.
«Что во что веришь». Она иногда говорила странные вещи. Только кто не был странным на этом материке детства, который потом погрузился под воду или превратился в огромный космический корабль и улетел, чтобы вернуться, когда станет совсем невмоготу? Мы в тот момент верили друг в друга как в конечную истину, верили в правдивость истории, что себе рассказали, и в помощь Стражей, как в песенке «В маленькую помощь наших друзей», и казалось, что перья вороны светятся всё ярче. Конечно, подобное могло быть только самовнушением, и его оказалось достаточно: я почувствовал, что мой разум больше не расколот, а рука с открыткой словно начала наливаться силой.
Мы должны были спуститься по широким ступеням и покинуть этот кинотеатр. Потому что в нем творилось что-то очень плохое. Выбраться на свет, спасти себя и больше сюда не возвращаться. Герои на экране, казалось, были не против. Краем глаза я видел, чем они там занимаются: копируя парочку, развалившуюся в кресле на последнем ряду, они всё больше входили в раж, и не обошлось без порванной одежды, обнаженной женской груди, губ, прокусанных поцелуями в кровь. И противного сладострастного рычания, отчего голова пыталась снова кружиться и приходилось крепче сжимать открытку. Вместо бегства мы стали подниматься по проходу к последнему ряду. Я всё еще не понимал почему. Стало холодно. Поднявшись еще на несколько ступенек, мы словно перешагнули круг ледяного мрака.
Они не обратили на нас внимания, занятые своими делами. Мы вообще не должны были их видеть. На короткое мгновение меня посетило ощущение раздвоенности, как будто мы вышли из кинотеатра и нас здесь нет. Потом это черное размазанное пятно убралось из моей головы, и мне перестало быть неловко и перестало быть страшно. Демисезонная куртка девушки (из-за маломерного избранника я про себя уже окрестил ее «извращенкой») оказалась расстегнутой, и она впустила под нее того, кто сейчас был с ней. На экране сделалось светлее, и некое озадачившее меня несоответствие разрешилось. Девушка была красоткой – что правда, то правда. Я вгляделся в ее лицо, приоткрытый рот, с которого слетали ритмичные, хоть сейчас и еле слышные стоны, и понял, что на ней пристроился вовсе не коротышка, с самого начала повергший меня в какое-то постыдное недоумение, а ребенок – если бы они стояли в полный рост, он едва бы доставал ей до плеча. И понял всё остальное. Остановился как вкопанный. Будто меня ударило электрическим током. Все сегодняшние несоответствия разрешились самым жутким образом. Я изумленно прохрипел:
– Антон?
Он дернулся и весь подобрался, втянул шею в плечи, будто прислушиваясь. Его уши прижимались к голове, как у кота, которого поймали на воровстве сметаны, бросить которую он, однако, уже не в состоянии. Люда вытянула перед собой руку с пером. Антон обернулся и зашипел. В его налитых кровью глазах пылала непроницаемая тьма. Люда сделала шаг вперед.
– Прочь! – приказала она. – Вон!
И опять мне понадобились силы, чтобы включиться. Как сквозь какое-то ватное расплывающееся пространство я шагнул вперед и встал рядом с Людой, вытянув перед собой открытку. Вот как вышло в этом кинотеатре – девушка оказалась вовсе не извращенной, да и Антона избрала совсем не она.
– Понял, наконец? Никакой тьмы, кроме вашей, – продолжили увещевать с экрана, гнули свое. – Монстры – это вы.
Кудря лежала, криво подогнув ногу. Ее модную куртку из «Березки» я мог бы узнать и сразу, да вот думал о другом, так что, может, они и правы, эти решившие поболтать киногерои. Кудря безвольно повернула голову и одарила нас пустым взглядом. Глубоко, словно под спудом чего-то болезненного, выдохнула, потом начала слепо искать Антона, обняла его и вытянулась, подставляя шею. И нетерпеливо застонала.
«Ей этого хочется?» Стылый ужас попытался разлиться по моим венам. Но следом пришла совсем другая эмоция, и у меня защемило сердце. Я крепче сжал открытку. Антон снова зашипел.
– Прочь! – повторила Люда, в голосе звучала беспощадная сталь, как в тот день, когда она предложила Кудре разобраться один на один. Даже еще страшнее – так по телевизору экстрасенсы лечили алкоголиков. – Оставь дервиша!
Антон оскалился. Кинулся вперед, имитировав атаку, его шипение переросло в визгливое рычание, как у недовольного, яростного, но маленького щенка. Только он был опасен. Для Людиной непреклонности имелись все основания. Я ткнул вперед открыткой, и неожиданно с моей руки словно чем-то ударили в Антона. Тот отпрянул, непонимающе озираясь. Кудря застонала громче. Антон удивленно посмотрел на нее, причмокнул и наморщился, затем ворчливо зарычал, будто жалуясь. Перевел взгляд на нас, весь как-то съежился и на миг стал несчастным.
– Всё еще сомневаешься, что тьма есть только в вас? – язвительно усмехнулся Майкл Дуглас. – Ее вы и носите с собой.
Я попросил его заткнуться и покинуть мою голову. Ответом стала та же язвительная усмешка. Люда чуть подалась вперед; по-моему, она не слышала реплик с экрана.
– Вон! Уходи прочь! – потребовала она, провела пером перед собой, а потом махнула им вбок. – Здесь нет дервиша.
Антон облизнулся, выдав серию чмокающих звуков, почему-то с обидой зашипел на мою открытку, как будто она являлась единственной проблемой сегодняшнего кинопоказа, и вообще, именно из-за бесстыжей японки «Роман с камнем» не заделался главным блокбастером всех времен и народов, и с невероятной проворностью отпрыгнул в сторону. По-моему, я снова сглотнул: Антон, нарушая все законы гравитации, быстро побежал на четвереньках по стене и перебрался на потолок. С пугающей грацией даже не обезьяны, а
