наконец появился румянец.
* * *
Люда улыбнулась только на улице. Мы будто вышли на свет из сумрачной зоны, и холод, как и ощущение, что о чем-то не договорили, застрял в дверях кинотеатра, не посмел последовать за нами. Сразу ослепило солнце, в Москве вовсю полыхали краски золотой осени. Мы заметили наших одноклассников и принялись бурно обсуждать кино. Как ни в чем не бывало. Даже громко смеялись, и нам действительно сделалось легче.
– Ты ведь не проспишь? – вдруг спросила Люда.
– Перекресток?! – Я ее сразу понял. – Чтоб ты не сомневалась! Я уже наврал, что у нас нулевой урок. – Ухмыльнулся для порядка. – Не просплю, у меня не заболит живот, и я не застряну в лифте.
– Да уж, пожалуйста, – серьезно кивнула она, хотя мы давно уже всё обсудили. – Иди по лестнице. И запомни: сведет живот – невелика беда, дело житейское.
– Да я шутил! – Поднял руки, защищаясь, и начал краснеть.
А она весело заметила:
– Знаешь, сколько великих дел не было сделано из-за таких пустяков?!
Не сговариваясь, мы свернули в Кузьминский парк и обнаружили себя уже укрытыми в нише. И, уж коли так, принялись целоваться. Как-то по-особенному бурно, словно пытались нацеловаться впрок. К счастью или к несчастью, больше мне не доведется в моем детстве увидеть охоту на дервиша. Как и пригласить еще раз в кино мою первую любовь Люду Штейнберг.
А дома меня ждал сюрприз. Мне подарили щенка – раньше всех ожидаемых сроков. Я не понимал, что должен чувствовать, смотрел на малыша-ретривера, которого мои домашние очень полюбят. Он был чудесным и тут же лизнул меня в нос. Мама засмеялась. У меня защемило сердце.
– Получается, Григоров уже выздоровел? – пробубнил я растерянно.
К счастью, меня никто не услышал.
Уличил момент и тут же позвонил Люде, чтобы поделиться неожиданной новостью. Потом повесил трубку и какое-то время сидел в своей комнате вместо того, чтобы бежать к предкам изображать радость. Как минимум это означало, что Григоров уже выздоровел. Тоже раньше ожидаемого срока. И все, кого он успел очаровать, успокоятся и будут счастливы этой новостью. Похоже, наш в шутку упомянутый таймер действительно существовал. И только что кто-то опытной рукой весьма коварно сбил на нем все настройки.
5
наши дни
Это удивительно, но я заснул. Убаюканный ровным дыханием Мэри или психическим напряжением последних дней и часов, я уснул в самый неподходящий момент. Меня разбудили звуки на первом этаже – в гостиной вели непринужденную беседу, перемежаемую шутками и вежливым смехом.
Мистер Грей уже прибыл и ждет, развлекая внизу моих домашних. Я открыл глаза, понимая, что неприятное ощущение, очень быстро мигрирующее в сторону липкого киселя страха, имеет под собой все основания.
У изголовья моей кровати кто-то стоял. Молчаливый и мрачный, закутанная в сумрак фигура. Он смотрел мимо меня, глубоко погруженный в собственные раздумья. Я почти сразу догадался, кем он мог быть. Стоп, что-то не то! Нежданный и давно забытый гость не являлся частью мистера Грея. Его история для меня была значительно старше. Робкая, заискивающая, наверное, даже жалкая улыбка тронула мои губы. Следом пришла спасительная мысль: возможно, я еще не проснулся окончательно, впал в это странное многомерное пространство между явью и сновидением, следует совершить над собой усилие, и мираж развеется.
Только ничего не произошло. Он стоял здесь, где никогда не был прежде, в нашей с Мэри спальне. Это был король, очень древний король. В черных латах и густо-бордовом плаще, с венчающим шлем металлическим кованым лицом, которое всегда внушало мне ужас. Именно из-за короля, закованного в рыцарские латы и бродящего по комнатам моего детства, я боялся оставаться дома один. Наверное, подсмотрел его, отца-призрака, в фильме про Гамлета со страшной музыкой, но на самом деле он существовал намного раньше всех рассказанных людьми историй.
Сейчас, как человек современно образованный, я бы сказал, что он являлся из древнего коллективного бессознательного, где и сгинул, когда пришел срок, и коридор первобытного ужаса затворился. Потому что мы все вырастаем и потому что он навещал меня в глубоком детстве, еще до встречи с Людой Штейнберг. Как раз таки самым пугающим и была эта металлическая маска, с ее чужим, посторонним, каким-то внечеловеческим выражением, словно ее носитель был кто-то по-настоящему другой, нечто вне гуманизированных измерений, бог насекомых, родившихся посреди первобытной ночи, и лишь по какому-то неведомому вероломству притворяющийся королем людей. Я знал, что маска умела скалиться, но подлинный ужас таился под тем, что она скрывала. К счастью, мне так и не привелось увидеть, что именно, хотя король-призрак с каждым визитом поднимал маску-забрало всё выше, желая показать мне лицо, воплощение жуткого неведомого существования, о котором все мы сумели забыть. Но я вырывался из густого кошмара – цепкие лапы размыкались в самый последний момент – и всегда просыпался раньше, чем маска окажется снятой.
А потом я встретил Люду. И постепенно бог насекомых перестал меня навещать. И я прозвал его Кошмариком, чтобы он, потеряв надо мной власть, не смог больше меня пугать. А затем король-призрак отправился на самое дно бездны памяти вместе со многим другим, растворился и, как я полагал, сгинул там навсегда под неимоверно тяжелыми плитами умерших воспоминаний. Я забыл о нем, но оказалось – лишь до этого самого момента. И сейчас маска-забрало была наконец поднятой.
А еще в комнате, совершенно не обращая внимания на главный детский кошмар собственного сына, возилась моя мама. Скорее всего, она о нем даже не догадывалась, что-то беспечно напевая себе под нос у дальней стенки, протирала пыль с книжных полок. Она всегда любила похозяйничать, и сейчас в нашей с Мэри спальне опять умудрилась переставить всё на свой лад. И даже старый пожелтевший листок с диагнозом моего давно уже преодоленного недуга выставила лицом вперед, во всей красе, как почетную грамоту, еще бы в рамочку поместила.
– Мам, что, а-а-а? – зову я.
Она отвечает не мне, а словно тому третьему в комнате, кого вроде бы не видит:
– А всё потому, что он не хотел правильно кушать.
– Ма-ам! – журю с улыбкой, так сейчас Лиза закатывает глаза, когда мы хвалим ее при посторонних.
– Уж как я с ним намучилась, – не оборачиваясь, делится она. – Но молодец, мой мальчик, справился. Сам справился.
Это правда: в возрасте четырнадцати лет мне определили малокровие, предки тогда не на шутку перепугались, но оказалось, ничего страшного, обычное дело для детей и подростков, и к пятнадцати-шестнадцати годам в большинстве случаев всё проходит. Мама насильно пичкала меня гранатами и жареной печенью, которые
