неумолима: по небронированным целям лучше всего работала «мелочь» — осколочные АО-10 и зажигательные ЗАБ-25.
Но перед глазами упорно вставали кадры кинохроники из моего прошлого-будущего: бесконечные, сытые немецкие моторизованные колонны, нагло ползущие по нашим дорогам летом сорок первого года. Чтобы остановить или хотя бы серьезно проредить такую стальную армаду, пары звеньев устаревших бипланов не хватит. Нужны массированные удары целых авиаполков, эшелонированные налеты, сотни тонн смертоносного груза, сброшенного с ювелирной точностью. В 41-м на колонны Гудериана бросали целые полки дальней авиации, имевшие возможность базироваться на дальних аэродромах — фронтовую авиацию немцы выносили на аэродромах активнее, чем дальнебомбардировочную.
Этому нужно было учиться уже сейчас. Бить и по колоннам, и, что еще важнее — по мостам, железнодорожным станциям, транспортным узлам, складам. Но где? Гонять самолеты над пустой степью, сбрасывая бомбы на фанерные щиты — это самообман. Нам нужна была реальная, масштабная мишень. Железнодорожная станция, каменные здания, перекрестки.
И тут меня осенило. Я вспомнил про грандиозную стройку канала «Москва — Волга» и создание Иваньковского водохранилища. Под воду должно было уйти множество деревень, но главное — под затопление попадал целый город Корчева. Я знал, что подготовка к этому шла уже несколько лет: с 1934 года деревянные дома там разбирали и перевозили, а вот каменные здания саперы планировали просто взрывать до основания.
Это же была невероятная, преступная расточительность! Зачем тратить государственный аммонал и человеко-часы инженерных частей на снос обреченного города? Его нужно отдать на растерзание авиации! Мы получим полигон, которого нет ни у одной армии мира.
* * *
С этой идеей я немедленно отправился к Наркому обороны Ворошилову. Разложив перед Климентом Ефремовичем карты, я с энтузиазмом изложил свой план: устроить над Корчевой беспрецедентные маневры в условиях, максимально приближенных к боевым. С разных сторон, имитируя реальную боевую работу, должны были лететь самолеты бомбардировочных полков, отбомбиться боевыми зарядами и вернуться.
Ворошилов слушал меня, и его лицо мрачнело с каждой минутой. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и отодвинул карту.
— Вы в своем уме, Леонид Ильич? — Нарком с нескрываемой иронией посмотрел на меня снизу вверх. — Вы предлагаете мне стереть с лица земли советский город силами наших же ВВС?
— Город всё равно исчезнет, Климент Ефремович! Каменные здания пойдут под срыв. Какая разница, заложат туда динамит саперы или их разнесет ФАБ-250 с бомбардировщика? Зато наши летчики научатся работать по реальной инфраструктуре!
Ворошилов тяжело оперся ладонями о стол и смерил меня холодным взглядом, в котором отчетливо читалось нарастающее раздражение.
— Вы забываетесь, Леонид Ильич, — ледяным тоном произнес Нарком обороны. — Кто вам дал право распоряжаться авиационными полками?
— Исключительно интересы будущей войны, Климент Ефремович, — попытался парировать я, но Ворошилов оборвал меня, раздраженно хлопнув ладонью по зеленому сукну.
— Интересы войны в этом кабинете определяю я! А вы, товарищ Председатель СТИ, путаете свои полномочия. Ваша Инспекция имеет право проверять, контролировать, ловить за руку бракоделов на заводах или секундомером замерять скорость на полигоне. Но вы не начальник Генштаба и не командующий ВВС!
Нарком вышел из-за стола и встал напротив меня.
— У вас нет никаких, слышите, абсолютно никаких прав приказывать военным округам проводить маневры такого масштаба. Поднять в воздух армаду, оголить аэродромы, сжечь тысячи тонн дефицитного бензина и направить полки на гражданский объект… Это не ваша епархия, Леонид Ильич. Соблюдайте субординацию.
— Но если этот объект всё равно приговорен к сносу! — не отступал я. — Это же бесплатная, очень реалистичная мишень! При желании мы можем устроить многоплановые учения: организация авианалета, взаимодействие бомбардировщиков и истребителей, бомбардировка реальными боеприпасами, имитация перехватов самолетами ПВО…
— Вы забываете о главном, товарищ Инспектор, — жестко отрезал Нарком. — Люди. Там еще живут люди. Большинство жителей переселят в Конаково, часть — в Кимры и другие населенные пункты. Но этот процесс длительный. Чтобы превратить город в полигон, нужно выселить тысячи людей экстренно, раньше срока. Наркомат обороны не имеет права отдавать приказы гражданским властям и НКВД. Я на себя такую политическую ответственность не возьму. И вам не советую.
Из кабинета Ворошилова я вышел с отчетливым пониманием: это тупик. Я уперся в глухую межведомственную стену. Пробить ее на уровне наркоматов было невозможно. Казалось бы — ну, идеальный вариант: есть пустой город, можно тренировать на нем ВВС. Но никто не хотел брать на себя ответственность за досрочное выселение тысяч людей ради авиационных маневров.
Оставался только один выход. Идти к Сталину. Поэтому, собрав в папку расчеты эффективности люизита из Белоруссии, заметки о сравнительном применении авиабомб на приложил к ним смету на экономию взрывчатки для сноса Корчевы и тяжело вздохнул. Только Вождь мог разрубить этот бюрократический узел одним росчерком пера.
* * *
В приемной товарища Сталина я просидел почти шесть часов. Ждать своей очереди пришлось долго: сначала у Вождя шло тяжелое совещание с металлургами, затем докладывал Нарком иностранных дел, а после него за массивными дубовыми дверями долго шло совещание по нефтехимической промышленности. Вся страна жила в изматывающем ночном ритме своего руководителя, и пробиться в этот график было настоящим испытанием на прочность.
Был тут и еще один не очень лестный мне аспект: мои акции у Сталина, очевидно, упали. Иначе меня приняли бы незамедлительно. Вот так вот: три месяца назад я был героем, разоблачившим заговор и утершим нос чекистам, а теперь — чем-то не угодил. У нас это запросто.
К полуночи, когда я уже механически допивал третий стакан крепкого, давно остывшего чая, ко мне неслышно подошел Поскребышев.
— Леонид Ильич, — едва заметно шевельнув губами, шепнул верный секретарь Вождя, наклонившись, чтобы забрать с моего столика пустой стакан. — Будьте предельно осторожны. Климент Ефремович ушел полчаса назад. Он успел доложить о вашей… инициативе с Корчевой.
Тут я, честно говоря, напрягся. Представляю, что он там порассказал!
— И каков был отзыв?
— Крайне негативный, — так же тихо ответил Поскребышев, не глядя на меня. — Нарком назвал вашу затею возмутительным самоуправством и опасной политической авантюрой. Готовьте аргументы.
«Ну вот в чем дело» — удовлетворенно подумал я, едва заметно кивая в знак благодарности. Дело было не только в межведомственной субординации или страхе перед досрочным выселением тысяч людей. Ворошилов, судя по всему, просто боялся.
Нарком обороны прекрасно видел, что я лезу в его епархию. Очевидно, он понимал, что я — крайне опасный соперник. Если я получу «свой» полигон и устрою реальные, а не парадно-картонные
