маневры, то непременно вытащу на свет божий истинное состояние наших ВВС. Все огрехи, приписки и недоработки в боевой подготовке, которые на поверку наверняка окажутся вопиющими. Вероятно, Климент Ефремович всерьез решил, что я под него копаю, целенаправленно собирая убийственный компромат, чтобы «подсидеть» и выставить его перед Вождем некомпетентным глупцом. А в этих коридорах таких вещей не прощали.
Не успел я додумать эту мысль, как зуммер на столе секретаря коротко и требовательно рыкнул. Поскребышев мгновенно выпрямился, вернув лицу привычное непроницаемое выражение, и кивнул на тяжелую дубовую дверь: — Проходите. Товарищ Сталин вас ждет.
В кремлевском кабинете Вождя стояла тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Было уже далеко за полночь.
Сталин неторопливо раскуривал трубку, прохаживаясь вдоль длинного стола, застеленного зеленым сукном. Я стоял навытяжку, ожидая, пока он заговорит первым.
— Мне докладывают, товарищ Инспэктор, что вы решили заняться уничтожэнием советских городов, — не повышая голоса, но с пугающей мягкостью произнес Сталин. Он остановился и посмотрел на меня в упор. — И делаете это через голову Наркома обороны. Чем вас так обидел городок Корчева?
— А не предлагаю уничтожать, товарищ Сталин. Я предлагаю утилизировать пропащий, обреченный на затопление объект с максимальной пользой для обороноспособности страны, — твердо ответил я, раскладывая на столе папки с фотографиями и сухими актами испытаний из Белорусского округа. — Климент Ефремович прав, ни у него, ни у меня нет полномочий на такие решения. Поэтому я здесь. Вопрос должен решить ЦК!
Сталин подошел ближе, скользнув взглядом по разложенным документам.
— Докладывайте. Бэз лирики. Только факты.
— Факты горькие, товарищ Сталин. Если завтра механизированный враг перейдет границу, наша авиация его не остановит. На полигоне в Белоруссии мы выяснили, что летчики не умеют бить по колоннам. Прицеливание никудышное, тяжелые фугасы просто уходят глубоко в мягкий грунт, не нанося урона. Тактики массированных ударов не существует. Наши соколы прекрасно летают на парадах, но если им прикажут уничтожить вражескую инфраструктуру, капитальные строения или транспортный узел — они не справятся. Фанерные щиты в голой степи не учат пробивать кирпич и бетон. Нам нужна реальная, сложная цель.
— И вы решили сделать мишенью жилой город, — Вождь выпустил густое облако дыма.
— Город Корчева и так приговорен, — я достал сметную документацию строителей канала «Москва — Волга». — Он попадает в зону затопления Иваньковского водохранилища. Подготовка уже идет: с 1934 года деревянные дома там разбирают, а каменные здания строители планируют просто взорвать до основания.
Я выдержал паузу, позволяя Вождю вникнуть в цифры, и выложил свой главный козырь:
— Товарищ Сталин, прямо сейчас государство собирается потратить драгоценное время саперов и тонны дефицитного аммонала просто на то, чтобы сровнять кирпич с землей. Зачем эта расточительность? Давайте отдадим каменную застройку авиации! Мы сэкономим взрывчатку на земле, а взамен ВВС получат уникальный, беспрецедентный полигон. Настоящие улицы, перекрестки, железнодорожную станцию. Мы на практике узнаем, как рушатся перекрытия от тяжелых ФАБов и как работают зажигательные бомбы в реальном квартале.
Сталин заложил руку за борт френча и снова зашагал по кабинету. Логика цифр и государственной экономии всегда действовала на него безотказно.
— Идея кажэтся разумной, — наконец произнес он, остановившись у окна. — Но есть одно большое «но». Люди. Там все еще живут люди, которых мы планировали переселять постепенно. На носу зима, а их просто нэкуда пэреселять!
— Именно поэтому я пришел к вам, а не в Наркомат обороны. Только вы можете скомандовать ускоренную эвакуацию. Я прошу дать поручение НКВД и Совнаркому форсировать переселение жителей Корчевы в Конаково, Кимры и другие населенные пункты. Дайте мне несколько месяцев на полное отселение города. Война не будет ждать, пока мы достроим канал по графику.
В кабинете снова повисла тишина. Сталин подошел к столу, долго смотрел на сметы саперов, а затем решительно взял в руку толстый красный карандаш.
— Опыт реальных бомбардировок действительно бесценен, — Вождь нажал кнопку вызова секретаря. Дверь тут же бесшумно приоткрылась, и на пороге появился Поскребышев.
— Александр Николаевич, подготовьте проект постановления. Подключить органы внутренних дел к экстренному завершению переселения жителей Корчевы. Срок — два месяца. А товарищу Алкснису передайте приказ: готовить сводные полки тяжелых бомбардировщиков к особым учениям над освобожденной территорией.
Когда Поскребышев исчез за дверью, Сталин тяжело посмотрел на меня. В его желтоватых глазах не было ни капли тепла, только холодный государственный расчет.
— Вы получили свой город-мишень, товарищ инспектор. Бюрократическую стену я вам сломал. Посмотрим, чему вы научите наших летчиков на этих руинах. Но запомните: если мы потратим такие колоссальные ресурсы впустую… вы ответите за это перед ЦК!
* * *
Два месяца спустя, за день до начала беспрецедентных стратегических маневров, я приехал в Корчеву. НКВД и партийные органы выполнили приказ Сталина в срок и с безжалостной эффективностью — город был полностью отселен. Мне в этом деле очень помог глава московской парторганизации Бочаров: он предоставил транспорт и помещение двух ДК для временного размещения выселяемых.
И вот я стоя на центральной (и единственной) улице этого крохотного городка, под моими сапогами скрипел январский снег, а вокруг стояла мертвая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах. Ее нарушал лишь порывистый ветер, с силой хлопавший незапертыми дверями и скрипящий распахнутыми ставнями. Город был пуст, но он казался еще «теплым». Повсюду виднелись следы поспешных, тревожных сборов: брошенная посреди двора сломанная телега, рассыпанная по снегу крупа, обрывки газет, гонимые сквозняком вдоль заборов.
Свернув в один из переулков, я подошел к крепкому дому из красного кирпича — кажется, до революции он принадлежал купцам Рождественским. Поднявшись на крыльцо, я остановился. На верхней ступеньке лежала забытая кем-то в суматохе переезда детская игрушка — вырезанная из дерева лошадка с облупившейся краской.
Подняв ее, я очистил от снега, сжал в ладони, и на меня внезапно навалилась невыносимая тяжесть осознания. Да, этих людей не убили. Им дали новые дома в Конаково и Кимрах. Да, этот город все равно ушел бы на дно Московского моря через пару лет. Но именно я своей волей вырвал их из родных стен раньше срока. Это я заставил матерей в панике паковать узлы, а отцов — бросать нажитое добро. Казалось, будто это я принес горечь разлуки с домом в сотни семей, превратив их уютный мирок в полигон.
Имею ли я право так играть чужими судьбами?
Я провел пальцем по вытертой деревянной гриве лошадки, и в этот момент
