не могла отойти от прошедшего разговора. Заговорила она только ночью, когда я уже собрался ложиться спать.
— Алексей Сергеевич, спасибо. Правда, спасибо большое. Я ведь Валере правду сказала. Если бы не вы — меня бы уже не было.
У неё даже голос совсем другой стал. Нет привычной холодной колкости.
— Это моя работа, — ответил я.
— Вы и сами понимаете, что это не так. Ломиться вечером в чужую квартиру, выбивать дверь и сидеть потом на стуле до утра — это не работа.
Я промолчал. Может, она и права. Но я не вижу смысла объяснять ей свои принципы. Она хоть и притворяется медсестрой, но полностью понять мышление врача ей не удастся.
— Помните наш разговор в кабинете? — продолжила она. — Я тогда дала вам тридцать суток. Сказала, что подам отчёт, что объект под наблюдением, а сама буду смотреть. И если за месяц вы хоть раз выйдете за врачебные рамки — драка, препарат в кармане, или любой эксцесс — дело закрою. Без второго шанса.
— Помню, — подтвердил я. — Дословно.
/Эмоциональный фон. Идёт фиксация…/
/Тревога: отсутствует. Подавление аффекта: снижено. Доверие — выше среднего/
Вот так поворот! Впервые за всё время её фон открылся мне практически полностью. Сейчас она даже не пытается контролировать или подавлять свои эмоции. Теперь мы говорим как обычные люди. Такого ещё никогда не было.
— Так вот, — она наконец перевела взгляд на меня. — Я тогда сказала, что вам не друг и не союзник. Что остаюсь надзирателем. Помните?
— Помню и это.
— Я была неправа.
— И к чему же ты ведёшь, Полина? — я позволил себе лёгкую улыбку, откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди.
— Я уже говорила вам, что за прошлый месяц мне не удалось найти в вашем поведении двойное дно. Вы действительно помогаете людям. А сегодня… сегодня вы выбили дверь и притащились к чёрту на куличики, чтобы спасти меня. И это при том, что я фактически угрожала вам пистолетом не так давно. Вам было бы проще позволить мне умереть.
— Да, знаю. И я думал об этом, — честно признался я. — Твоя смерть освободила бы меня от постоянного надзора.
— Но если вы об этом думали, почему же…
— Потому что иначе не мог, — отрезал я. — Вот и весь секрет. Дальше додумывай сама, если хочешь. Других причин у меня нет.
/Совместимость: 81%. Эмпатический контакт с объектом «Гордеева П. В.» Уровень: устойчивый/
Надо же… Удачно прошёл вечер. Я даже утерянную совместимость восстановил. И контакт теперь «устойчивый» вместо «предварительного». Месяц я бился, чтобы добиться такого результата. А в итоге получил его всего за несколько часов.
— Тридцать суток пока что никто не отменял, — тут же посерьёзнела Полина. — Но знаете что? Я, пожалуй, перестану считать дни. Я своё решение приняла. Окончательно.
— Это какое же? — уточнил я.
— Кем бы вы там ни были раньше, сейчас вы — хороший врач. И, как человек, вы мне нравитесь. Более того, я у вас в долгу. Может, я и нарушаю устав, но… Решение уже принято. Я не буду сообщать о вас. Через некоторое время я уеду. Вам дадут другую медсестру. И мы больше с вами не встретимся.
Проклятье… Я и подумать не мог, что уже сегодня достигну того, что ускользало от меня всё это время. Неужели полная свобода? Я, наконец, смогу жить без оглядки?
— Спасибо, Полина, — искренне поблагодарил её я. — Рад, что мы смогли договориться. Насчёт моих мотивов — не переживай. Я не подведу, а ты не пожалеешь о своём решении.
Ночь прошла спокойно. Никакой двухфазной реакции, осложнений тоже удалось миновать. Мне даже удалось поспать, но я выставил себе несколько будильников. Каждые полтора часа просыпался, чтобы проверить пульс и давление.
Прежде чем отправиться на работу, я позвонил своему пациенту, алкоголику в завязке — Алику Захожеву. Он давно хвалился своей «рукастостью». Просил вызывать его, если появится работа. Вот ему-то я и поручил починить выломанную мной дверь.
Оставив Полину дома, я направился в больницу. Никак этот бесконечный марафон не мог закончиться. Я в своей квартире не был уже несколько дней!
Без медсестры кабинет казался пустым. Но деваться некуда, надо привыкать. Скоро Полина уедет, а дадут ли мне кого-то на замену — вопрос. Как-никак дефицит кадров никто не отменял.
Я натянул халат и принялся за приём. Часам к одиннадцати, в самый разгар дня, зазвонил рабочий телефон.
— Алексей Сергеевич, — затараторила регистратор. — Спуститесь в восьмой кабинет, пожалуйста. Срочного пациента привезли, наверх подняться не может. Родственники сами не свои… Там что-то по вашей части.
Ну, началось…
Восьмой кабинет — наш экстренный, на первом этаже. Туда приводят тех, кто по той или иной причине не может добраться до врача сам. Для терапевтов и узких специалистов это, как правило, пациенты с тяжёлыми заболеваниями, переломами или другими проблемами, затрудняющими движения.
Для меня же это означает, что больной, скорее всего, не хочет подниматься наверх. Либо же представляет опасность для окружающих.
Я отложил работу и рванул вниз, на первый этаж.
В восьмом сидел мужчина лет сорока. Рядом топтались двое — женщина средних лет и парень, видимо, сын пациента. А вот сам больной…
Мне стоило взглянуть на него всего один раз — и я сразу же всё понял.
Мужчина сидел неестественно прямо, уставившись в одну точку на стене. Могло показаться, что он рассматривает какой-нибудь медицинский плакат. Вот только есть проблема — стена голая, на ней ничего нет.
Губы пациента едва заметно шевелились, будто он вёл с кем-то беседу. Иногда он замирал, прислушиваясь, склонял голову набок — и снова что-то шептал. Когда я вошёл, он лишь искоса глянул на меня. Отстранённо, будто я не врач, а просто неодушевлённый предмет, который для него не представляет никакого интереса. Как стул или стол.
Да, как я и думал. Похоже, передо мной самое грозное из психических заболеваний. То, перед которым медицина до сих пор разводит руками. Неизлечимое. И, судя по всему, сейчас оно в самом дебюте. Только-только начинает «прорастать» внутри пациента.
/Сканирование объекта…/
/Диагноз: шизофрения, манифестация. Стадия: ранняя/
/Прогноз медикаментозной коррекции: симптоматический. Полное излечение невозможно/
Система лишь подтвердила то, что я и так уже видел. Поздно его привезли. В прошлой жизни я бы смог его исцелить. Но сейчас это
