сдержанно, и это резануло в груди, больнее, чем осколок, туда попавший.
– Да не было никаких отношений. Надя, слышишь? Я хочу знать, что ты мне веришь.
Надя грустно улыбнулась.
– Архип, даже если я верю, что это меняет? Она так и будет постоянно звонить и мешать нам жить.
Я отложил телефон, но ощущение, будто я попал в какую-то невидимую ловушку, не отпускало.
– Она сказала: «Ты ответишь». Может, хочет кому-то пожаловаться? Но кто в это поверит? Все в части видели, как она хвостиком за мной ходила.
– Позвони своим. Узнай. Может, кто знает, что там происходит. Или Артёму позвони, – предложила Надя, не особо заинтересованно. Я понимал её. Понимал, что её уже эта история достала, так же как и меня.
– Не думаю, что Артём что-то слышал, – ответил я. – А если бы слышал – уже бы сказал. И вообще, не хочу я ворошить это дерьмо. У нас и без этого проблем хватает.
Я кивнул в сторону спальни, где спала Мия. Это был самый веский аргумент. Все силы, все мысли должны быть сейчас только о ней.
Надя вздохнула и кивнула. Я взял её руки в свои.
– Надя, для меня важнее вас никого нет. И я буду повторять об этом каждый день. С Мариной я разберусь. Обязательно. Но сейчас я всё, что хочу это узнать результат анализов, услышать от врача, что с малышкой всё хорошо. А потом я уже буду узнавать звонить. А если надо и съезжу туда, чтобы ей рот закрыть.
– Этого ещё не хватало, – Надя сжала мои пальцы в ответ и посмотрела в глаза. – Сесть в тюрьму из-за шлюхи, не самое лучшее решение. Ты детям нужен. Стёпке.
– Хорошо, родная. Я не поеду.
Надя улыбнулась устало. Как же мне хотелось обнять её сейчас и прижать к себе, но я только что и мог это держать её за руки. А с Мариной я разберусь, неспроста она позвонила. Интуиция подсказывала, что было что-то странное в этом звонке.
Глава 43
Прошло два дня. Дорога до больницы казалась бесконечной, хотя мы ехали в тишине. Архип сосредоточенно вёл машину, лишь изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида – на меня и на Мию, которую я держала на руках, прижав к груди. Время ожидания далось с трудом. Архип поддерживал, говорил, что всё будет хорошо,а мне не верилось. Он просто не знал моих мыслей. Не знал, что я чувствовала себя виноватой перед Мией.
И это чувство вины разъедало не хуже соляной кислоты. Я помнила, как не хотела её, когда узнала о беременности. И даже думала об аборте. Я отторгала её первые недели, проклиная свою слабость и его предательство. А теперь она, невинная, лежала у меня на руках, и её крошечный организм боролся с чем-то непонятным и страшным.
«Бойся своих желаний», – эхом отзывалась в голове старая поговорка.
Может, это я навлекла? Может, мои тёмные мысли, моё нежелание её видеть – всё это как-то повлияло? Я знала, что это иррационально, что болезни не появляются из-за плохих мыслей. Но знание не спасало от меня душу от чувства, что я плохая мать.
Стоило только увидеть по телевизору очередную рекламу по сбору денег для больного ребёнка. Плачущая мать, фотография бледного малыша в палате, с трубками, меня бросало в дрожь.
Я всегда переключала канал. Не потому, что была чёрствой. А потому что панически боялась. Боялась представить, что это может случиться с моими детьми. Что однажды и я буду сидеть у больничной койки, сжимая холодные пальчики своего ребёнка, и бессильно смотреть, как жизнь уходит из него.
И вот теперь этот страх материализовался. Я останавливала себя. Напоминала, что надо мыслить позитивно. Старалась вязать, ведь заказы продолжали поступать. Но вязанье не спасало от эти мыслей. Я словно погружалась в болото, всё глубже и глубже. Даже звонок Марины меня так сильно не расстроил, как ожидание диагноза. Потому что сейчас я Мию любила, у же не могла представить своей жизни без неё.
Этот год итак забрал у меня всё, – думала я, глядя на мелькающие за окном деревья. Веру в брак. Ощущение безопасности. Теперь он мог забрать и здоровье моего ребёнка. Как будто судьба, не удовлетворившись одним ударом, наносила удар за ударом, словно проверяя меня на прочность.
«Смотри, – шептала она. – Ты думала, что хуже уже не будет? Ошибалась».
Архип припарковался. Мы молча вышли. Он взял сумку с вещами, я – Мию, закутанную в мягкий конверт. Мы шли по длинному больничному коридору, и наши шаги отдавались гулким эхом.
В кабинете врача было тихо. Та же педиатр, умная и спокойная женщина, сидела за столом, изучая распечатки. Она подняла на нас глаза и улыбнулась. Это маленькое движение мышц на её лице заставило моё сердце замереть от робкой надежды.
– Присаживайтесь, – сказала она. – Анализы готовы.
Я села на край стула, всё ещё не в силах расслабиться. Архип стоял рядом, положив руку мне на плечо.
– У вашей дочки обнаружен вирус Эпштейна-Барр, – произнесла врач. – Именно он вызвал увеличение печени и селезёнки, дал такую картину в анализах и стал причиной субфебрильной температуры.
В воздухе повисла секундная пауза. Мой мозг лихорадочно переваривал информацию. Вирус. Не аномалия развития. Не рак. Не неизлечимая генетическая болезнь. Вирус.
– Эпштейна-Барр… – переспросил Архип, он много читал в последние дни про всевозможные болезни с похожими симптомами.
– У взрослых и детей постарше он часто проявляется как инфекционный мононуклеоз. У таких маленьких детей картина стёртая, но от того не менее серьёзная. Это неприятный, коварный вирус, он надолго остаётся в организме. Но он излечим. Точнее, поддаётся контролю. Сейчас главное – снять острую фазу, поддержать печень, помочь иммунитету справиться.
Из меня вырвался звук, средний между стоном и рыданием, которое я пыталась подавить. Я не плакала. Я просто сидела и чувствовала, как с моих плеч медленно, сползает та каменная плита, что давила на меня все эти дни. Вирус. Излечимый.
Я посмотрела на Архипа. Он смотрел на врача, и я видела, как по его лицу проходит волна такого же колоссального облегчения. Мы готовились к худшему. А услышали диагноз, который, при всей своей серьёзности, был несмертельным.
– Значит… операция не
