«Сторожевые големы» и углубился в чтение.
«Сторожевой голем», — гласил текст, — «есть простейшая форма автономного защитного конструкта. В отличие от боевого голема, он не предназначен для прямого столкновения с противником. Его задача — обнаружение, оповещение и, в некоторых случаях, сдерживание. Для создания сторожевого голема достаточно трёх базовых компонентов: основы тела, внешней оболочки (глина, камень, дерево), вложенной команды (записывается на рунный камень, выполненный из драгоценных металлов) и источника духа (накопитель)».
«Что же, мне предстояло много чего изучить тут, пожалуй, не будем терять времени и приступимс…»
Глава 18
Големы
Я углубился в чтение.
Трактаты по големостроению, что я отобрал на втором этаже, оказались именно тем, чего я ожидал и одновременно совершенно иным. С одной стороны, передо мной лежали столетия накопленных знаний: подробные описания материалов, их совместимости, методов нанесения рун, расчёты духовных потоков и принципы стабилизации готовых конструктов. С другой — всё это было погребено под таким чудовищным слоем религиозной риторики, метафизических спекуляций и откровенно философской шелухи, что продираться сквозь неё приходилось с упорством рудокопа, вгрызающегося в пустую породу в поисках золотой жилы.
Вот, скажем, «Трактат о формах и сущностях глиняных слуг» за авторством некоего магистра Теофила Благочестивого. На девяносто страниц текста — сорок три молитвы Агнберу, двадцать семь славословий Легилиусу, одиннадцать пространных рассуждений о греховности наделения материи подобием жизни и лишь девятнадцать страниц собственно технической информации. Но эти девятнадцать страниц!.. На них были выписаны рунные цепочки, которые я нигде ранее не встречал: компактные трёх- и четырёхсоставные массивы, построенные не на привычном мне принципе «команда-объект-условие», а на какой-то иной, куда более элегантной логике. Теофил называл их «печатями послушания» и утверждал, что они восходят к древним, ещё доимперским техникам храмовых мастеров, работавших исключительно с глиной и водой.
Я перерисовал их в свой блокнот. Рука, привыкшая к чертёжным инструментам, уверенно выводила изогнутые линии, точки, клиновидные насечки. Мои золотые «Очки Книжного Червя» работали на полную мощность: мир за пределами страниц сузился до узкого туннеля, звуки библиотеки стихли, и остался только текст: чёткий, резкий, будто выгравированный на внутренней стороне век.
Пять часов пролетели как пять минут.
Я не заметил, как за окнами библиотеки начал меркнуть свет: сперва золотисто-жёлтый, затем — янтарный, густой, словно расплавленная медь. И лишь когда строки начали расплываться перед глазами, я понял, что перенапряг зрение. Пришлось стащить очки и несколько минут просто сидеть, прикрыв веки, ожидая, пока резь и жжение отступят. В висках пульсировало, а в голове царил тот особый хаос, который бывает только после многочасового поглощения информации: обрывки фраз, обрывки схем, отдельные символы, всплывающие из ниоткуда и складывающиеся в неожиданные комбинации.
Вскоре я потянулся к следующей книге. Это был сравнительно новый (судя по состоянию переплёта, лет пятьдесят-семьдесят от силы) труд под названием «Сравнительный анализ рунических систем северных и южных школ големостроения». Автор, некий магистр-артефактор Дориан Веллс, проделал ровно ту работу, которую я сейчас пытался выполнить самостоятельно: он собрал в одной книге десятки магических массивов из разных традиций и расположил их бок о бок, снабдив подробными комментариями.
Вот тут-то и началось самое интересное.
Я взял свой блокнот и принялся выписывать параллели. Простейшая «Печать Оживления», используемая в северной школе (той, что практиковали в Нордхейме и Серебряных Пределах), состояла из семнадцати рун, организованных в три концентрических круга. В южной же школе, распространённой в Королевстве Серебряных Шпилей и сопредельных землях, для того же самого эффекта использовали двадцать четыре руны, выстроенные не кругами, а сложной спиралью. Эффект, однако, был идентичен: временное наделение глиняной фигуры способностью выполнять простейшие команды.
Я начал сравнивать. Руна за руной, символ за символом. И довольно скоро заметил то, что и ожидал увидеть.
Из семнадцати северных рун реально работающими были только девять. Из двадцати четырёх южных — одиннадцать. Причём эти девять и одиннадцать почти полностью совпадали по форме и, что важнее, по позиции в массиве. Всё остальное — молитвы, восхваления, имена божеств, «укрепляющие дух» символы и прочая ритуальная атрибутика — было, по сути, мусорным кодом, балластом, шелухой, наросшей за столетия слепого копирования без понимания сути.
Я усмехнулся про себя. Если смотреть на рунные массивы как на язык программирования (а я уже давно пришёл к выводу, что это именно он и есть, только записанный не на электронном носителе, а непосредственно на материи), то всё вставало на свои места. Любой язык обрастает библиотеками, фреймворками, устаревшими функциями, которые никто не удаляет из кода просто потому, что «так исторически сложилось». Добавьте сюда тысячелетия религиозного диктата, когда каждый второй маг был ещё и жрецом, а каждая третья руна несла не столько практический, сколько ритуальный смысл, и получите ровно то, что я видел перед собой.
Молитвы, взывания, славословия. Девяносто процентов мусора.
Но оставшиеся десять: вот они, передо мной, в моём блокноте. Девять относительно чистых рун северной школы. Одиннадцать — южной. И ещё шесть из трактата Теофила Благочестивого, которые не совпадали ни с теми, ни с другими, но явно относились к той же системе.
Я взял отдельный лист и начал выписывать их в столбик, группируя по функциям.
Глаза слипались, но я продолжал работать. Мысль теперь обретала плоть. Руны — это команды. Массивы — программы. А голем — не что иное, как автономный исполнительный механизм, снабжённый источником питания (накопителем маны) и, как выяснилось, чем-то ещё.
Духовное ядро.
Вот тут я застрял надолго.
Поначалу я, признаться, отмахивался от этой концепции, считая её очередным религиозным предрассудком. Ну в самом деле: душа? У глиняного голема? Бред сивой кобылы. Однако, чем дальше я читал, тем яснее понимал: речь идёт не о душе в богословском смысле, а о чём-то ином. О чём-то, что авторы трактатов, не имея лучшего термина, называли «искрой жизни», «дыханием бытия» или «анимой» — душой, но душой не человеческой, не бессмертной, а скорее… операционной системой или нейронной сетью, искусственным интеллектом?
Я откинулся на спинку кожаного кресла и прикрыл глаза. Мысли в голове кружились, сталкивались, рассыпались и собирались заново.
Итак. Что мы имеем? Чтобы голем функционировал, ему нужен источник энергии — накопитель маны, «батарейка». Это понятно. Нужна программа — рунный массив, нанесённый на тело голема или на специальную пластину. Это тоже понятно. Но, как выясняется, этого недостаточно. Даже самый подробный массив, даже нанесённый мельчайшими рунами, какие только способен вывести самый искусный гравёр, не может предусмотреть всего. Слишком много переменных. Слишком много ситуаций, которые невозможно описать заранее. Голем, управляемый
