серебряников, — произнёс он наконец своим сухим, надтреснутым голосом, который, однако, обладал странной, почти гипнотической мелодичностью. — Плата за золотую членскую карту принята. Допуск на второй этаж — двадцать восемь дней, начиная с сегодняшнего числа.
Он отложил монеты в ящик стола, а сам потянулся к своему посоху, стоявшему тут же, прислонённым к стойке. Это был не просто посох — это был настоящий магический инструмент, внутри которого, казалось, медленно кружились крошечные звёзды. Квинт обхватил посох обеими руками, закрыл глаза и что-то прошептал. Камень в нем на мгновение вспыхнул мягким голубым светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас едва уловимо завибрировал, словно от далёкого громового раската. Мое имя с серебряной карты было стёрто. Он отложил её в сторону.
Из ящика под стойкой Квинт достал новую карту. Она была точно такой же по форме, как и моя старая, но материал… Это был не просто металл. Это было золото — настоящее, тяжёлое, тёплое на ощупь золото, отполированное до зеркального блеска. На лицевой стороне уже был выгравирован замысловатый узор: раскрытая книга, над которой парит перо, окружённое венком из дубовых листьев. Но имени пока не было: лишь гладкая, нетронутая поверхность.
Квинт поднёс навершие посоха к карте, и камень снова загорелся, на этот раз ярче, сфокусированным лучом упираясь в золотую пластину. Он начал водить посохом, и я увидел, как на металле, подчиняясь движениям мага, начали проявляться буквы: одна за другой, словно кто-то невидимый выжигал их раскалённой иглой.
«Яр Громов».
Моё имя, выгравированное магией на золоте. Буквы выходили из-под луча тонкими, витиеватыми линиями, с завитками и насечками, напоминавшими старинные манускрипты. Каждая чёрточка сияла в свете ламп, отбрасывая крошечные блики на стойку и на мои пальцы.
— Правила доступа, — произнёс Амброзиус, не отрываясь от работы, — остаются прежними: книги с второго уровня не выносятся за пределы библиотеки без специального разрешения, которое я даю только в исключительных случаях. Однако… — он сделал паузу, и камень погас, оставив моё имя завершённым, — теперь вы имеете право брать две книги на дом, вместо одной. Максимальный срок — месяц. Если книга не будет возвращена в срок, штраф составит один большой серебряник за каждую неделю просрочки в месяц, и ваша карта будет заблокирована до полного погашения долга.
Он положил посох обратно, прислонив его к стойке, и взял готовую карту в руки. Его пальцы пробежались по буквам, проверяя качество гравировки, и, удовлетворённый результатом, он протянул её мне.
— Поздравляю, — сказал он, и в его голосе, впервые за всё время нашего знакомства, промелькнуло нечто похожее на уважение. — Золотая членская карта — это не просто привилегия. Это знак доверия. Библиотека доверяет вам свои сокровища, и мы ожидаем, что вы отнесётесь к ним с должным почтением.
Я принял карту из его рук, чувствуя, как тёплое золото приятно тяжелит ладонь. Она была чуть больше серебряной, с утолщёнными краями и едва заметной гравировкой на обратной стороне: там был изображён тот же герб, но уже без книги, только перо и дубовые листья, переплетённые в сложный орнамент.
— Благодарю, магистр Квинт, — произнёс я, всё ещё улыбаясь. — Обещаю, что оправдаю это доверие.
Он кивнул, но не стал ничего отвечать. Вместо этого его взгляд снова упал на мои заколки, потом на очки, что пока лежали у меня в грудном кармане, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое любопытство. Однако он сдержался: лишь едва заметно качнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и вернулся к своему фолианту.
Кивнув магистру-смотрителю на прощание, направился к лестнице.
Их было пять. Пять винтовых лестниц, расходящихся из холла Библиотеки Висячих Садов подобно спицам гигантского колеса. Каждая со своим характером, со своим звериным ликом, выплавленным в металле и вплетённым в саму архитектуру. Грифонья лестница, чьи перила венчали орлиные головы, выкованные из потемневшей от времени бронзы. Драконья — с чешуйчатыми поручнями, что на поворотах переходили в зубастые пасти, держащие в клыках матовые светящиеся сферы. Волчья — с серебристыми набалдашниками в виде оскаленных морд, чьи глаза из голубоватого хрусталя, казалось, следили за каждым, кто ступал на ступени. Львиная — массивная, бронзовая, с тяжёлыми гривами, оплетающими стойки. И наконец, Лисья лестница.
Я ступил на первую ступень. Под ногами глухо загудела сталь: ступени здесь были не каменными, а наборными, из толстых металлических пластин, скреплённых заклёпками с едва заметным бронзовым отливом. Каждая пластина была украшена гравировкой — тонким, уходящим вглубь металла узором из дубовых листьев. Я провёл ладонью по перилам. Бронза отозвалась прохладой, но не мёртвой, а живой: казалось, металл чуть теплел под пальцами, будто узнавая во мне того, кто имеет право здесь находиться. Лисьи головы (их было по одной на каждом повороте, через каждые десять ступеней) взирали на меня с тем же выражением спокойного, чуть ироничного любопытства, что и у Амброзиуса Квинта. Удлинённые морды, острые уши, прижатые к черепу, хитро прищуренные глаза из полированного янтаря. Каждая голова была отлита с такой тщательностью, что можно было различить отдельные волоски в бронзовой шерсти, каждую ниточку усов, каждую складку у основания ушей.
Я поднимался, и шаги мои эхом разносились по всей шахте лестницы. Звук получался странный: не глухой, как можно было ожидать от металла, а гулкий, многослойный, словно я шагал не по пустотелой конструкции, а по натянутой струне огромного музыкального инструмента. Где-то наверху, этажом выше, слышались приглушённые голоса и шелест страниц, но здесь, на лестнице, я был один. Только я, бронзовые лисы и мягкий, струящийся откуда-то сверху свет — не резкий, как от центрального осеннего кристалла Аргониса, а рассеянный, золотисто-медовый, льющийся сквозь невидимые щели в стенах.
На полпути я остановился, чтобы перевести дух. Лестница была крутой, а ступени — неожиданно высокими, словно строители рассчитывали на посетителей ростом повыше меня. Я облокотился на перила и бросил взгляд вниз, в пролёт. Там, в глубине, виднелся холл первого этажа: крошечные, с этого расстояния, фигуры посетителей, снующих между стеллажами, прямоугольные столы со скамьями, за которыми сидели студенты в мантиях Королевской Магической Академии. Отсюда, с высоты, они казались детьми, склонившимися над игрушечными книжками. Их было много — десятка два, не меньше — и все в одинаковых голубых мантиях с серебряной оторочкой по вороту. Первый курс, судя по простым, без вышивки, рукавам и цвету. Второкурсники носили на левом плече вышитую серебром звезду, третьекурсники — две и уже синюю мантию, и так далее. Эти же были без звёзд:
