одной руке к вентиляции, одновременно вытаскивая из кармана пистолет, пытаясь развернуться на весу, и тут же грянул выстрел. Я инстинктивно зажмурился, шипение усилилось – человек в помятом котелке, высунувшийся по пояс, целился в меня. Первая его пуля пробила трубу, и появилась вторая струя пара. Я хотел бы сказать ему спасибо, но мне было просто некогда – пар поднимался вверх, и было уже горячо дышать. Глаза слезились, и все, что я успел, это поймать на мушку пробку клапана безопасности и выстрелить. Стало еще хуже, пар повалил вместе с кипящими каплями – мой преследователь завыл и, кажется, рухнул в колодец, видимость уже отсутствовала.
Я вцепился рукой в скобу, моля Зодиак, чтоб она меня выдержала, и саданул рукояткой «Соера» по решетке.
Снизу послышались вопли, визги, стрекот и эхо беспорядочных выстрелов, а я начал протискиваться в вентиляционный короб, жадно хватая ртом более-менее пригодный для дыхания воздух. И я пополз, громыхая оцинкованным металлом, искренне надеясь, что меня не сварит заживо в этой трубе.
Ну и денек… Бог, если ты есть, пересмотри, пожалуйста, свое отношение ко мне! Ведь, по сути, я добрый и покладистый парень, который, может быть, и неблагочестивый верующий, но почти что живет по заповедям. Ибо сказано в Писании: «Накажи обидчиков своих, если напрасно жизни лишить тебя желают, ибо самое ценное во Вселенной это жизнь, и кто напрасно лишает ее – грешник великий!»
Да, карать врагов это дело неприятное и неблагодарное – покарав одного врага, ты получаешь несколько на его месте. Но философский вопрос состоит в том, что, защищая себя или близких, стоит ли думать о других? Вот, к примеру, сейчас я понизил давление в сети обогрева, и несколько домов останутся без отопления. Правильнее ли было выстрелить филеру в голову, а не ошпарить его паром и разозлить многочисленную живность, ставшую серьезной помехой преследователям? Верно ли поступил Заг Моррисон? Поступил, как мог поступить, – вот вся моя философия, которую я пытаюсь объяснить Всевышнему, в существовании которого сомневаюсь…
Делай что должен, и будь что будет.
Внезапно на моем лице возникла кривая ухмылка, когда я вспомнил, что собирался провести этот день ради себя.
Спрыгнув в темное помещение насосной станции, я гулко бряцал по расшатанным сетчатым железным мосткам, морщась от лязга металла, усиленного эхом, которое с трудом заглушал гул агрегатов. Мой затылок резко закололо и опять мурашки.
У меня было два пути, как водится: один короткий, но близкий к поверхности. Соответственно, если на мне метка, меня быстро засекут. Второй – длиннее и неудобнее, но чуть глубже и рядом с сильными полями артов – успеют ли на меня навестись или сработает?
Немного поколебавшись, я решительно обогнул массивный электрический насос и шагнул влево. Некоторые устройства в городе поддерживались не местной энергосетью, а артефактами. К примеру, данные агрегаты питались от артов Древних. Электроэнергию давали арты Льва-Шера, называемые «Сердце». А кое-какие насосы были вообще не подключены к электричеству и работали на ином принципе – это арты воды, Рыбы-Дэрьи, управляющие водой.
Часто случалось, что наложение действия артов перебивало одно другое. На это я и понадеялся. Да еще на электрические поля.
Дверь раскрылась как раз в тот момент, когда с воем сигнала и грохотом мимо проехал состав по «грин-лайн» до набережной.
В меня ударила волна сильного теплого воздуха, и я едва не упал на рельсы. Мои пальцы судорожно задвигали засов за спиной. Чтобы не закружилась голова от этого грохота, пестрых огней и искр от контактного рельса, я замотал головой и увидел какой-то темный силуэт, разворачивающий ко мне луч фонаря.
Я сначала дернул рукой к карману плаща, а затем во внутренний карман.
– Внештатный агент жандармерии, – крикнул я путейскому рабочему, выставив вперед свой жетон с номером лицензии, – заблокируйте эту дверь, прорыв мутантов на уровне ливневой канализации!
Испуганным тараканом путеец шарахнулся назад, скорее всего, в сторону оперативной диспетчерской, даже не попытавшись что-то сказать в микрофон артефактой рации.
Я побежал ровно в другую сторону, уже не добегая до стрелочного семафора, сияющего зловещим холодным синим цветом, выскочил в воздуховодный колодец и стал быстро, перебирая руками, лезть вверх.
Выскочив в переулке возле Мэдисон-авеню, с грохотом выбив дверь из вентиляционной трубы, я первым делом подбежал к ближайшей красной кабинке телефона. Перепрыгнув через ограждение газона и проскочив перед грузовым «фаудом», который прогудел мне, как пароход, я, едва не сбив велосипедиста на полупустом тротуаре, схватился за ручку кабинки, словно это была кабинка туалета, а меня приперло.
Дрожащими пальцами я опустил монету в щель аппарата после набора номера.
– «Волшебный портрет», таки добрый вэчер! – услышал я низкий картавый голос в трубке, – фотокарточки, групповые портреты на праздники.
– Натан Яковлевич, – произнес я, тяжело дыша, – это Заг Моррисон. Как ваша жизнь? Как дела?
– Заг, мальчик мой, – в голосе Натана Яковлевича промелькнула радость, – только вчера про тебя вспоминал: где, таки думаю, шляется этот обалдуй, и вот он проявляется, как свежее фото! Дела у меня нормально, Заг, я знаю, что ты мальчик вежливый, но, судя по твоей одышке и зная, что ты не астматик, подозреваю, что у тебя дела не очень! Иначе зачем тебе может понадобиться циничный одинокий старик?
– От вас, Натан Яковлевич, ничего не утаить, – согласился я. – Азер любит вас!
– Я вас умоляю! – Я так и видел, как он всплеснул пухлыми руками, трубка зашуршала. – Оставим комплименты на десерт, ты как-то запыхался, таки излагай, Заг, по сути.
– У меня сложилось такое впечатление, Натан Яковлевич, – я постарался выровнять дыхание, – что на мне метка Анехиты, так как некоторые типы с низкой социальной ответственностью никак не оставят меня в покое, а вы знаете, что я умею дурачить филеров…
– Я все понял, Заг, мальчик мой, – ответил он деловым тоном, – подходи к черному ходу, у меня там заглушки стоят. И сразу садись в кресло.
– Хорошо, – ответил я и повесил трубку.
Беглый осмотр по сторонам из телефонной будки не выявил явного хвоста, и я, глубоко выдохнув, открыл дверь и пошел по тротуару в сторону набережной Святых.
Немного поплутав по дворам для верности, я вышел к Данаю. Набережная здесь пешеходная, машины почти не встречаются – не считая фургонов, развозящих товары для лавок и магазинов.
Зажигались в сумерках первые фонари.
По студеным темным водам реки проплывала небольшая баржа, груженная песком, стрекоча мотором и выплевывая из трубы тягача клочки черного дыма. Горели иллюминаторы в рубке. На корме стоял бородатый матрос, невозмутимо попыхивая трубкой.
По всей длине набережной стояли на одинаковом расстоянии пятиметровые статуи божественных помощников Святых Основателей. Я вышел как раз к статуе Водолея-Дильдара. Мне оставалось пройти еще мимо Фируза-Козерога.
Специально или же по немыслимому совпадению мой бывший преподаватель из академии по любимому предмету ОБРА (основы безопасности при работе с артефактами), сиблинг Стрельца-Азера выбрал себе место под мастерскую почти напротив этой статуи. Он держал небольшую фотомастерскую «Волшебные портреты Бетма́на». Из академии он ушел года три как, там была какая-то сложная закулисная и не очень чистоплотная интрига со
