ошпаренная.
— Что⁈ — глаза её расширились, в них мелькнул испуг. — Дух зверя ушёл⁈ Зачем ушёл⁈
Я похолодел.
«Что я такое говорю! Она же поймёт буквально! Для них дух — это не метафора!»
— Запах! — выпалил я, хватаясь за нос. — Слово не то! Я про запах! Чтобы запах ушёл!
И для убедительности понюхал воздух, сморщился и махнул рукой, изображая, как уходит неприятный запах.
Она смотрела на меня несколько долгих секунд, прищурившись. Потом лицо её разгладилось.
— А-а-а, — протянула она понимающе. — Запах!
И снова вцепилась мне в руку.
— А земля? — спросила она, когда мы уже подходили к ручью. — Красная земля! Я видела! Она камнем стала! А ты ещё закопал!
— Ну… — я замялся. Как объяснить принцип керамики человеку каменного века, когда сам ещё толком не проснулся? — Там всё сложно. Это… долго рассказывать.
— Рассказывай! — потребовала она.
— Давай так, — я остановился и повернулся к ней. — Когда костёр неба поднимется в центр, я расскажу. Хорошо?
Она нахмурилась. В её глазах мелькнуло упрямство.
— Нет. Сейчас.
— Ака, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я сказал: когда небесный костёр станет в центре. Тогда расскажу.
Она напряглась. Я видел, как в ней боролись два желания — настоять на своём и согласиться. Я боялся спугнуть её: такой энтузиазм редко встречался в общине, где большинство смотрели на меня с подозрением или равнодушием, а то и ещё хуже.
Но голова моя действительно не работала. Я ещё не проснулся.
— Ладно, — выдохнула она наконец. — Приду.
И, задрав голову, ткнула пальцем в небо, туда, где солнце только начинало свой путь к зениту.
— Когда будет там!
И умчалась, даже не попрощавшись, только косы с костяными бусинами хлестнули по спине.
Я остался стоять у ручья, глядя ей вслед.
«Какое-то слишком насыщенное утро, — подумал я. — Сначала Шанд, теперь Ака. И это после вчерашнего…»
Я опустился на корточки у воды. Ледяная, обжигающая — то, что нужно, чтобы прогнать остатки сна. Плеснул в лицо раз, другой, третий. Почувствовал, как тело начинает оживать. Напился прямо из ручья, зачерпывая ладонями. Вода была чистой, чуть сладковатой, с привкусом камня и корней.
И вдруг пришла мысль, что надо бы ещё зубами озаботиться. И чем раньше, тем лучше. Тут со стоматологией всё сложно. Помню, в Эфиопии племена долины Омо использовали ветки какого-то кустарника. Расщепляли кончик, жевали, пока он не становился мягким, и чистили. Кажется, это был…
Хруст.
Я замер и медленно повернул голову.
И тут же выдохнул. Это была Уна.
— Не хотела тебя испугать, — мягко сказала она.
— Да я не испугался.
Она присела на корточки у самой воды, подобрав под себя шкуру, и смотрела на меня с тем особенным, тёплым выражением, которое появлялось у неё, когда она наблюдала за тем ребёнком.
— Ты очень любишь воду, — сказала она тихо.
Я плеснул себе в лицо ещё раз, наслаждаясь ледяной бодростью.
— Всем нужно любить воду, — ответил я, вытираясь рукой. — В ней дух жизни.
Она кивнула, запоминая.
— Как там Ранд? — спросил я, выжимая волосы.
— К нему пришла Ита. Я ушла.
Я насторожился.
— Не беспокоишься, что она может что-нибудь…
Она мотнула головой.
— Нет. Она… дорожит им. Как Дака дорожит шкурами и кровью сосен.
Я усмехнулся. Надо же. У неё и впрямь есть чувство юмора.
Но усмешка сползла с лица, едва я взглянул на неё внимательнее. Что-то было не так. Она сидела напряжённо, губы сжаты в тонкую линию, пальцы теребили край шкуры.
— Что случилось? — спросил я прямо.
— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Всё в порядке. Ребёнку стало намного лучше. Он ест хорошо.
— Это хорошо, — кивнул я, не сводя с неё глаз. — А кто его родители?
Она непонимающе нахмурилась.
— Ну, — пояснил я, — те, кто дал ему жизнь. Кто родил? От чьей он плоти?
— Белый Волк дал жизнь, — ответила она, и в голосе её прозвучало недоумение — как будто я спросил, откуда берётся снег на вершинах гор.
— Нет, — мягко поправил я. — Кто родил. Женщина. И мужчина.
— Така ушла на Ту сторону зимой. А мужчина… — она пожала плечами. — Не знаю.
Она помрачнела ещё сильнее. Я смотрел на неё и понимал — что-то случилось. И это что-то связано с Гормом и их вчерашним отсутствием.
— Зифу очень понравился мягкий красный камень, — сказала она вдруг, меняя тему.
Я моргнул. Красный камень? А, глина.
— Он разговаривал с тобой? — уточнил я. — Он это не любит.
— Он порезал руку, — пояснила Уна. — Приходил ко мне.
Ну… это неизбежно. Кремень и обсидиан, если отщеп правильный, становятся острее любого железного лезвия.
— А что за проклятье… — она запнулась, подбирая слова, — приносит боль в спину?
«Вот оно!» — подумал я.
— Боль в спину? Где?
Она показала в районе поясничного отдела, даже немного выше.
— Много чёрных духов могут вызывать боль, — сказал я осторожно. — Что ещё, кроме боли? Человек молод? Стар? Боль острая, как от пореза, или тупая, как от удара?
— Не молод, — тихо сказала Уна.
Точно Горм.
— Боль сильная, — продолжала она. — И ещё… будто спина всё время в напряжении. Как перед прыжком.
Симптом «вожжей». Мышцы спины вдоль позвоночника напряжены, как канаты. Организм пытается создать мышечный корсет, чтобы обездвижить больной участок. Нехорошо.
— Что ещё? — спросил я.
— Утром тяжело ходить, — сказала Уна. — Сначала не может разогнуться, потом отпускает.
Деревянность. У меня самого такое бывало на старости лет. Но здесь всё могло быть куда серьёзнее. Симптом «вожжей» меня особенно тревожил.
— Веди меня к нему, — сказал я, поднимаясь.
Она покачала головой.
— Не могу. Он…
Я взял её за руку. Она вздрогнула, подняла глаза.
— Горм может быть очень сильно проклят, — сказал я тихо, но твёрдо. — Мне нужно его посмотреть.
Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и мы вместе пошли к пещере.
Внутри было темно и сухо, пахло дымом, старой шерстью, травами. У дальней стены, там, где камень образовывал естественное углубление, горел небольшой светильник — плошка с
