Хотя вроде поводов не было. Но всё же… атмосфера была немного нервная.
— Он забрал жизнь, — продолжал Горм, — чтобы дать жизнь.
Костёр выдохнул сноп искр.
— Имя этому волчонку…
Он смотрел на меня. Я смотрел на него. И в этот миг словно уже не было чужака и вождя, сокола и волка. Был охотник, признающий охотника.
— … Ив, — выдохнул он.
Моё имя, произнесённое этим голосом, в этом свете, среди этих людей, прозвучало как новое рождение и посвящение. Это было совершенно иное ощущение, не то, что было, когда я притащил Ранда с волчонком. Словно тогда оно было вынужденным, и только сейчас — добровольным.
Горм сел, а следом послышался звук со стороны шамана. Он не встал, остался сидеть у костра, скрестив ноги, и его посох замер в неподвижности. Глаза были закрыты. И звук этот шёл из самой его груди.
— Хо-о-о-о-о-ом…
Это не было пением. Не было речью. Это шло изнутри — низкий, глубокий, вибрирующий, рождающийся где-то в самых недрах. Голосом, что в моём мире я слышал лишь в отдалённых уголках, где люди жили по завету предков.
— Хо-о-о-о-о-ом…
Он усилился, обрёл объём и звучание. Обращался в то, что называли горловым пением. И даже если я слышал его прежде, здесь, сейчас, у этого костра, оно было совсем иным.
— Хо-о-о-о-о-ом… Хэ-э-э-э-э-эй…
Моя рука сама, словно повинуясь чужой воле, потянулась к волчьему клыку, висящему на шее. Я сжал его и вдруг почувствовал, как вибрация голоса Сови уходит в камень, в кость, в меня.
А потом я обернулся в сторону бора, будто меня кто-то звал.
Сквозь плотную тьму, что не разгонял свет костров, сквозь чёрные стволы сосен я увидел их.
Глаза.
Десятки пар жёлтых глаз, светящихся в темноте. Волки стояли среди деревьев, на самой границе света и тьмы.
— Ха-а-а-а-а-ан…!
И в такт этому низкому, рокочущему звуку один из мужчин — я не разобрал, кто первый — ударил ладонью по груди.
Тум.
Глухой, плотный удар. Кожа, мышцы, кость. Ещё один. Ещё.
Тум. Тум. Тум.
Два, три, пять, десять ударов присоединились к этому ритму. Мужчины племени били себя в грудь — не сильно, в едином пульсе, и этот пульс сливался с горловым пением Сови в единое целое.
— Хо-о-о-о-о-ом…!
Тум.
— Хэ-э-э-э-э-эй…!
Тум. Тум.
А потом запели женщины.
— И-и-и-и-и-и! Я-а-а-а-а-а!
Высокий, чистый звук, похожий на птичий клич, что проносится по лесу и ищет отклика. Он взмывал над костром, над стоянкой, над соснами, уходя в чёрное небо, усеянное звёздами.
Я был в центре этой первобытной симфонии. Горловое пение шамана, удары мужских ладоней, женский клич, треск костра, шум ветра в ветвях и стук сердца.
И вдруг слева от меня я услышал новый голос.
Уна села рядом, а я и не заметил. Она обхватила колени руками, и её лицо было обращено к огню. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, и из них лилось чистое пение, что не требовало слов, вплетающееся в общий хор.
А справа тяжело и ритмично Белк забил себя в грудь.
Тум. Тум. Тум.
— Хо-о-о-о-о-ом… Хэй! Хо-о-о-о-о-ом… Хэй!
Его ладонь, широкая и мозолистая, опускалась на кожаную повязку снова и снова. Глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня.
И моя рука, всё ещё сжимавшая клык, медленно, словно не слушаясь меня, поднялась.
Тум.
Я ударил себя в грудь. Не сильно, как бы пробуя на вкус.
Тум.
Второй удар. Уже чуть увереннее.
Тум. Тум. Тум.
— ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ! ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ!
Моя ладонь била по рёбрам, и каждый удар отзывался эхом в гулкой пустоте грудной клетки. Я чувствовал, как вибрация расходится по телу, как кровь ускоряет бег, как всё лишнее, наносное, чужое выбивается из меня этими глухими, плотными ударами.
Я не знал, сколько это длилось. Минуту. Час. Вечность.
Но когда пение стихло, когда последний удар замер в холодном воздухе, когда волки во тьме бесшумно растворились в ночи, — я всё ещё стоял у костра, сжимая в кулаке волчий клык.
И теперь вокруг меня было племя.
Моё племя.
И я впервые, по-настоящему, ненадолго ощутил себя не чужим.
Глава 14
Каким бы ни был вчерашний день, на следующее утро я вернулся в свою реальность — ниша, Ветер и стук камня о камень. Сначала было такое ощущение, будто ничего не изменилось. Всё так же кожу пощипывал холодный ветер, сквозь занавешенный шкурой вход в глаза били лучи рассвета, а в животе посасывало от голода.
«Ох, как же есть хочется. Я же вчера так и не поужинал нормально, — подумал я. — Так не пойдёт. В этом мире каждая калория важна, никогда не знаешь, что будет завтра».
Вчера, после песнопения, меня заставили в подробностях изложить весь процесс охоты. Оказывается, это было как частью ритуала, так и одним из способов обучения молодняка. А уж мой болас, похоже, заинтересовал некоторых, в то время как других, мягко говоря, смутил. Это было что-то новое, инородное и странное. А после пришлось и самому выслушивать сказки о радужной рыбе, пойманной прошлой осенью, об охотах и переходах, обо всём, что волновало людей. Не сказать, что я был прям желанным гостем у костра, но никто и не пытался меня выпроводить, даже Вака. Правда, он ушёл сразу после того, как Сови закончил петь, а с ним и большая часть охотников.
Но как только я выбрался из своей ниши, чтобы провести все необходимые утренние процедуры, понял, что всё совсем не так, как было.
И первым свидетельством стал молодой человек лет двадцати. Не слишком высокий, да и не особо крупный. Хотя тело было рельефным, крепким — как, впрочем, у большинства в общине. А кожа была такого цвета… темнее средиземноморской, ближе к латиноамериканской. И глаза, светло-ореховые, хотя у большинства в племени были карие.
«Возможно… Нет. Это, скорее всего, наследие неандертальцев, — подумал я. — В этой общине в принципе было большое разнообразие, опережающее своё время. Это могло объясниться лишь смешением с неандертальцами, которые обладали нужными мутациями генов. И я его видел. Точно. Он был среди охотников вокруг Ваки и одним из немногих, кто остался у костра, — вспомнил я. — Да уж, вот же свезло: при всех плюсах неандертальских генов ему достались, похоже, только светлые глаза». — усмехнулся я про себя.
Этот парень стоял и смотрел на меня. Но не переступал границу, как те
