разделить кусок с новым волчонком, что пустил кровь горного большерога! — казалось, с каждым новым словом его голос становится лишь громче. — Найдите своё место у костра и ждите!
Он говорил недолго, но каждое его слово было исключительно наполнено смыслом. Более того, в моём лексиконе одного из величайших языков было недостаточно слов, чтобы описать всё им сказанное. В этих словах было всё: призыв к принадлежности, благодарность и упрёк, благоговение и даже какой-то стыд… Это было чем-то настолько прозрачным, иллюзорным, на грани между богохульством и истинной верой в духов. В его словах виднелось противоречие, но призывное, естественное. Он принимал позицию, что мы забираем что-то у духов, у природы вокруг, что нам не принадлежит. И при этом…
«Но… — мысль зацепилась за что-то неуловимое. — … но тогда почему я чувствую это?»
Я смотрел на свои руки, перепачканные землёй и золой, и вдруг остро осознал: я здесь по-настоящему чужой. Я пришёл из мира, где духи давно умерли, где их вытеснили формулы, законы физики, причинно-следственные связи. Где кровь — это просто биологическая жидкость, а смерть — остановка сердца и прекращение мозговой активности.
Но сейчас, слушая Сови, глядя на этих людей, впитывающих каждое его слово, как сухая земля впитывает первый дождь, — я не чувствовал себя выше. Я не чувствовал себя умнее, просвещённее, «развитее».
Я чувствовал себя беднее.
Потому что у них было то, что я потерял ещё до того, как родился. Целостность. Они не отделяли себя от леса, от гор, от зверя, которого убивали. Они не говорили «природа» — потому что не было слова для того, что находится снаружи. Они сами были этим снаружи. Частью. Кровью от крови мира вокруг.
Может, я всё понял не так. Может, для них это было проще: убил зверя — поделись мясом, не жадничай, и завтра тебе тоже дадут кусок. Взаимовыручка, такой вот коллективный договор каменного века.
Но я не мог не замечать нити, которые сплетают охотника и старика, женщину и ребёнка, живых и мёртвых, людей и тех, кто придёт после. Нити, которые тянутся от клыка на моей шее к волкам во тьме, от роговой лопаты Сови — к большерогому оленю, от моего ножа, вонзившегося в горло козла, — к самому козлу, который теперь не просто еда, а «дар», «жертва», «обмен».
Они не просто верят в духов. Они их знают.
Так же, как я знаю, что завтра взойдёт солнце. Не потому, что я верю в восход. А потому, что он всегда всходил.
«Их правда не слабее моей, — подумал я вдруг с какой-то пугающей ясностью. — Она просто другая. И, может быть, для этого мира — она единственная правильная».
Я посмотрел на свою земляную печь. На потрескавшуюся глину, сквозь которую уже сочился тонкий, дразнящий аромат. На кору-тарелку, на костяное шило, на нож.
Всё, что я делал, — я делал, чтобы выжить. Чтобы доказать что-то. Чтобы защитить себя.
Но сейчас, когда Сови сел у костра и стоянка замерла в ожидании, я вдруг понял, что всё это — мои технологии, мои «инновации», мои попытки притащить сюда будущее — не имеет смысла, если это не вплетётся в эти нити.
Если не станет частью их правды.
«Но над этим лучше думать позже. А сейчас надо бы закончить с этим ритуалом, — думал я. — Ха! Будто второй раз женюсь!»
Я решил сосредоточиться на деле, а не философствовать про себя. Раскопав мой клад, я вытащил его из ямки. Пальцы обжигало от глины, но они старательно счищали спекшиеся комья, обнажая твёрдую, звонкую корку. Она потрескалась — там, где жар был сильнее всего, разбежалась негустой паутиной тёмных линий, но держалась. Не рассыпалась и не осыпалась.
«А ведь это почти керамика, — подумал я вдруг. — Самая грубая, примитивная, обожжённая на костре всего пару часов. Но всё равно — керамика. Проживёт она недолго, но зато будет наглядным примером».
Я отломил один из обломков. Тяжёлый, шершавый, с отпечатками моих пальцев, застывшими в глине навечно. Перевернул. Вогнутая сторона была гладкой, чуть маслянистой на ощупь.
— Тарелки, — усмехнулся я. — Целый сервиз.
Я собрал самые крупные осколки, уложил их на бересту рядом с корой. Кривые, неровные, обожжённые до кирпичного цвета.
— Это даже по-своему красиво… — прошептал я.
Стоянка за моей спиной снова начинала гудеть. Люди рассаживались у большого костра, подтягивали шкуры, переговаривались вполголоса. Я слышал обрывки фраз:
— … в землю, говорят, засунул…
— … духи, наверное, научили…
— … а запах, ты чуешь?..
И я тоже чуял.
Густой, плотный, пахнущий можжевельником и чабрецом, — и сквозь эти травы, сквозь дым и смолу, пробивался сам зверь. Яркий козёл!
Я развернул бересту, одёргивая пальцы от жара и пара. И мясо постепенно обнажилось передо мной. Оно было тёмным, почти коричневым снаружи, с тонкой, поджаристой корочкой, иссечённой сеткой трещин. Я надавил пальцем — корочка чуть прогнулась, и из-под неё брызнул сок. Прозрачный, горячий, с золотистыми жирными пятнами.
— Хорошо, — выдохнул я. — Очень хорошо.
Я резал мясо медленно, стараясь, чтобы куски были ровными. Не потому, что это было важно. А потому, что это казалось правильным. Справедливым, что ли.
На каждую глиняную тарелку из имеющихся я положил по одному куску. На берестяную кору — остальные, но порезал не всё. А один оставил в стороне, заранее.
Я выпрямился, обтёр руки о шкуру, как истинный герцог.
«Так! Нельзя так делать!» — одёрнул я себя, чтобы не привыкал к дурным привычкам.
И только теперь понял, что не знаю, что делать дальше. Точнее, в какой последовательности мне их раздавать? Горма-то всё ещё не было.
«Ну не Ваке же… Ни за какие коврижки!» — подумал я.
Потому я взял первую тарелку и подошёл к Сови.
— Сови, — сказал я, протягивая кусок. — Дар первой охоты.
Он принял тарелку обеими руками и кивнул.
И ничего не сказал.
А Горма всё ещё не было. Чёрт! Очевидно, мне либо ждать, либо давать кусок Ваке. Как бы он мне ни нравился, он был одним из ключевых людей общины. Отрицать это было бы крайне глупо. А если я дам кусок кому-то другому, это легко можно использовать как казус белли против меня. Или я, как всегда, драматизирую. Только козу-то он прирезал по весьма понятным причинам. А значит, мои опасения не были беспочвенны.
Я взял вторую тарелку. Огляделся. Вака сидел у дальнего края костра, чуть
