бескрайний пустынный берег, я оказалась заперта в комнате. Я не чувствовала своего тела: руки и ноги словно оказались далеко-далеко, онемели. Я была лишь искрой сознания, и, казалось, мой голос – единственное, что осталось в моей власти.
В комнате не было двери – совсем как в той, что стояла на краю луга, – лишь окно зияло прорехой во тьме, но этого было довольно: теперь я видела то, что видел Кошмар.
А видел он Рэйвина.
Тот шел впереди вместе с Джеспир, шагая по оленьей тропе через просторную долину. Солнечный луч скользил по его черным волосам, и они блестели, словно воронье перо. Он стоял перед Кошмаром – напряженный, но не одеревеневший: одну руку он держал на рукояти меча, а другой, сняв перчатку, скользил по макушкам трав, перебирая лисьи хвостики и колосья ячменя.
Он был жив. Прекрасен – и жив.
И я не могла к нему прикоснуться.
Со вчерашнего вечера, когда мы стояли на том грязном берегу озера, Кошмар не пускал Рэйвина обратно в наш разум. Сейчас был полдень, и наши спутники шагали неспешным ленивым шагом. Солнце пряталось за гнетуще-серой пеленой тумана, но для меня, после долгого одиночества на темном пустынном берегу, мир вновь заиграл красками. Даже туман, бледный и недружелюбный, искрился по-новому, а лес приветствовал меня зеленью и лазурью, желтым и алым сиянием.
«Значит, вот каково тебе было, – сказала я Кошмару, наполовину восхищенная, наполовину в ужасе. – Заточенный, вынужденный видеть и слышать все, что я показывала тебе».
Кошмар тихонько хмыкнул. Рэйвин обернулся на звук, одарив Кошмара взглядом, способным заморозить горячий источник. Я не видела лица, которое тот состроил в ответ, но почувствовала удовлетворение, охватившее его мысли: ему определенно нравилось разжигать в Рэйвине гнев – в этом не было ни малейших сомнений.
Когда Рэйвин скользнул глазами по моим волосам, взгляд его стал еще ледянее.
Я имела несчастье увидеть свое отражение в ручье, который мы пересекли сегодня утром, и до сих пор не могла оправиться от увиденного. Кошмар не только обрезал мне волосы, но и не удосужился хоть как-то привести меня в порядок: все лицо было перемазано грязью, под ногтями давным-давно запеклась кровь, а губы потрескались и шелушились.
И ничего из этого больше не принадлежало мне – по крайней мере, не полностью. Как и с разумом, я не знала, как теперь именовать свое тело – мое? его? наше? – и, кажется, меньшим из зол было остановиться на «его» – так мне не придется отвечать за все, что он творит, стоя у штурвала.
«Ты мог хотя бы вымыть мои – твои – руки, – простонала я. – Даже представить страшно, как ты сейчас пахнешь».
«Так даже лучше, – возразил Кошмар, разглядывая ногти и запекшуюся под ними кровь. – Чем меньше я похожу на Элспет, тем реже Рэйвин Ю вздрагивает, взглянув в мою сторону. Эти его вздохи терзают мне нервы».
«Никому нет дела до твоих нервов».
Он рассмеялся – и тьма, в которой я обитала, стала теплой, словно в берлоге.
– Ненавижу, когда он смеется, – проворчал Уик сзади. – У меня от его смеха мурашки по спине.
– Не слушай, – огрызнулся Рэйвин.
Джеспир ткнула его в плечо.
– Конечно, ты сам подаешь прекрасный пример.
– Делай, как я говорю, Джес, а не как я поступаю.
Джеспир ткнула брата локтем в ребра. Рэйвин принял удар, а потом ущипнул пальцами ее ухо и держал, пока она не завизжала – миг беззаботности между братом и сестрой.
Разумеется, Кошмару понадобилось все испортить.
– Элспет переживает, что ты больше не находишь ее красивой, – громко объявил он.
«Я этого не говорила!»
– Видно, ты не единственный, капитан, кому претит то, что я сотворил с ее волосами.
Рэйвен застыл как вкопанный. Миг – и его рука уже в кармане, а место моего заточения наполняется солью.
Вокруг меня словно сомкнулась невидимая стена, соль рассеялась.
– Ничему-то ты не учишься, – Кошмар, смеясь, погрозил Рэйвину пальцем.
«Я хочу поговорить с ним», – вскипела я.
Кошмар сделал вид, словно и не услышал – кажется, лишь затем, чтобы увидеть, как в глазах Рэйвина разгорается ярость.
Но вместо этого в них вспыхнула проницательность.
– Она заметила, что я посмотрел на ее волосы, – сказал он, выпрямившись. – Теперь она видит меня.
«Ха! Зови его как угодно, но никогда не считай его глупцом».
«Но он глупец, дорогая, – вздохнул Кошмар. – Он ужасно, бесконечно глуп».
«Забери свои слова обратно».
Он прочистил горло.
– Она говорит, что ты глупец, Рэйвен Ю.
«Кошмар!»
Рэйвин прищурился, вглядываясь в желтые глаза Кошмара, пытаясь отыскать там меня. А я не гнушалась мольбами, лишь бы он нашел то, что еще от меня осталось: за одиннадцать лет я поднаторела в умении умолять Кошмара о снисхождении.
«Пожалуйста. Дай мне поговорить с ним. Хотя бы на миг».
«Разлука с тобой имеет свои достоинства, – отозвался Кошмар, склонив голову набок, и голос его был гладким, словно шелк. – Она заставит его пойти на что угодно, лишь бы добыть Карту Двух Ольх».
«Я не стану играть в ваши с ним игры, – в моем ответе отчетливо прозвенел металл. – То, что связывает нас с Рэйвином, к тебе не имеет ни малейшего отношения. Дай мне поговорить с ним».
– О чем он говорит? – поинтересовалась Джеспир, заглядывая брату через плечо.
Челюсть Рэйвена дернулась.
– Решает, впустить ли меня.
Я ощутила, как Кошмар ощетинился под пристальным взглядом Рэйвина: он хотел отказать. Но стоило мне вновь произнести его имя – «Кошмар!» – он трижды щелкнул челюстью и тяжко вздохнул: «Лишь краткий миг, дорогая».
Соль вернулась, захлестнув меня, и я покорилась ей, отчаянно в этом нуждаясь.
«Рэйвин?»
Он все еще был там. Он ждал. Сколько раз он приходил и ждал меня здесь, пока я оставалась одна на том мрачном берегу?
«Элспет».
Его голос был нежен, совсем не походя на тот, каким он говорил с Кошмаром, и я потянулась к нему, согреваясь его мягкой глубиной.
«Прости меня».
«Нет. – Он дернулся, и боль исказила его лицо. – Это не твоя вина, Элспет».
Я потянулась к нему – потянулась не руками, не ладонями.
Однажды, разглядывая капитана дестриэров, я подумала: всякий раз, встречая его, я вижу перед собой другого человека. Порой он носил маску, порой – нет, но никогда я не видела его таким: с дрожащими руками, обветренным лицом и сиянием в серых глазах.
«Десять минут, – голос Рэйвина дрогнул. – Десять минут, и я поднялся бы по той лестнице. И Хаут… ты… – Он отвел взгляд. – Я – единственный, кто должен извиняться».
«Посмотри на меня,
