Некрасов. Предлагается компромисс: Поляковы остаются на свободе, а вы закрываете дело.
– Это как? – не понял Андрей. – Убийца на свободе. Вас самого это не смущает?
– Еще как смущает. – Уполномоченный еле заметно усмехнулся. – Убийца или убийцы должны быть пойманы и предстать перед судом. Пусть это будут амнистированные уголовники… или, даже лучше, местный криминальный элемент, не имеющий отношения к амнистии. Или есть желание обсудить объявленную Верховным Советом СССР амнистию? Нет желания. Отлично. Вы правильно понимаете, товарищ Некрасов? Не следует ворошить прошлое НКВД и выявлять какие-то там ошибки. Ошибки были, это естественно, но они носили единичный характер. Не стоит очернять наши героические органы. Поляков – враг, и точка. Пусть радуется, что освободили. Погибшие выполняли свой долг, защищали государство от врагов. А вы хотите их посмертно опозорить?
– Я вас услышал, товарищ Сумин.
– Это хорошо, что вы меня услышали, товарищ Некрасов. Осталось сделать выводы и правильно поступить. Вы же не хотите продолжать карьеру в другом месте? Боюсь предположить, в каком именно…
– Не хочу.
– Значит, мы поняли друг друга. Не смею вас больше задерживать. Дверью не хлопайте, пожалуйста. Не люблю, знаете ли, громких звуков.
Святое дело – отправиться жаловаться начальству. Но для начала Андрей покурил на улице, успокоился, привел мысли в порядок. Что происходит в стране? Времена уже не те, а порядки старые. Человек – никто, винтик, в лучшем случае шестеренка. Можно вынуть, заменить другой деталью. Реальный убийца никому не нужен. Система должна остаться в неприкосновенности. Может, и прав Сиротин? Убийца поступает правильно, наказывает виновных – ведь никто другой не накажет. Найти каких-нибудь отморозков, без которых мир лишь свободнее вздохнет, посадить в камеру, пока они реально кого-то не убили, взвалить на них эти убийства? Он действительно хочет знать, кто убил Щадрина и всех прочих?
Как ни странно, капитан Некрасов хотел. Он докурил, выбросил окурок в урну и побрел на третий этаж.
Подполковник сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. Смотрел на Некрасова с какой-то усталой безнадежностью.
– Ладно хоть своими ногами дошел, – мрачно пошутил он. – Присаживайся. Пока ты курил, приходил Сумин, требовал твоей головы, если ты не выполнишь все, что он наговорил. Просвети.
Он слушал, не меняя мрачного выражения лица. Запульсировала жилка на виске.
– Что там по поводу профессиональной гордости, товарищ подполковник? – закончил Андрей. – Не знаю, как для вас, а для меня это не пустой звук.
Броницкий не обиделся. Словно не услышал ничего. А потом произошло что-то удивительное. Подполковник подался вперед и заговорил тихо, но понятно:
– Знаешь, Некрасов, я тридцать лет в органах. Видел разное, и в дерьме бывал с головой неоднократно, и против совести ходил – с кем не бывает в нашей стране. Видел таких, как твой Поляков, видел таких, как этот Сумин. Думаешь, я ничего не понимаю? Думаешь, я бесчувственное бревно? И знаешь, те, кто сажал людей, – не все звери, некоторые действительно верили. Пусть даже что-то фабрикуют – все равно на благо страны, для какой-то высшей цели. А некоторые просто боялись… Не хочу раздавать оценки, Некрасов, – не время и не место. Но чтобы какая-то шавка мне давала указания, как работать, чтобы не вылезло очередное дерьмо… – Он не закончил и махнул рукой: – Ладно, иди, работай. Делай, что должен. Только держи меня в курсе. И осторожнее работай – чтобы этот хмырь ничего не узнал. Он ничтожество, но опасен, не забывай об этом. Я попробую отвлечь Сумина, пустить ему пыль в глаза. Не знаю, сколько он тут пробудет. Можешь ему докладывать – мол, вышел на след особо опасной банды, вот-вот ее возьмем. Может, и правда возьмем. Пусть подавится. Но истинную правду нужно выяснить. Копай, Некрасов.
– Спасибо, Юрий Алексеевич, – с чувством поблагодарил Андрей. – Ей-богу, от души… Простите за уголовный лексикон.
– Не стань таким, – ухмыльнулся Броницкий. – А это всего лишь шаг, Некрасов. И учти, лично мне неприятности ни к чему. Спалишься – я тебя не знаю. Ты кто вообще такой?
– Я вас тоже впервые вижу, Юрий Алексеевич. Разрешите идти?
Глава одиннадцатая
С новыми версиями было напряженно. Ломали головы всем составом. Андрей предупредил: теперь у нас новый «смотрящий», и это гораздо хуже, чем изначально вкладывали в это слово. Поэтому действовать осторожно, каждый шаг продумывать и ставить в известность своего непосредственного начальника. «Что, не прошли еще те времена, когда тряслись от одного этого слова?» – презрительно усмехнулся Сиротин. Порой Некрасов поражался – почему он еще на работе, а не под следствием – с его-то неистребимым обыкновением резать правду-матку?
– А может, новое – это хорошо забытое старое? – задумчиво произнес Пантелей и с каким-то смутным выражением уставился на пустой стол Ветлужного. Савелий Петрович, если верить его словам, удалился в туалет.
– Ну уж нет, – возразила Светлана. – Старое еще не забыто. А тебе, Пантелей, лучше делом заняться, чем усиливать напряжение в обществе…
Ближе к вечеру Светлана удалилась: решила поговорить по душам с Поляковыми – не в казенной пугающей обстановке, а у них дома, в привычной расслабляющей атмосфере. «Может, чаем напоят, а если нет, то сама напрошусь, куплю «Гусиных лапок», чтобы не с пустыми руками». Андрей напутствовал: не забываем, что нас интересуют годы отсидки этого «врага народа» – нужно мягко подводить к этой теме, глядишь, что и всплывет.
В семь часов вечера никто не расходился. Люди утопали в ворохе старых дел и новых докладных записок – в том числе от стукачей. Ветлужный бурчал под нос, что он когда-то слышал истории про нормированный рабочий день, но, скорее всего, это байки для завлечения на работу трудящихся. Скляров убежал добывать информацию (во всяком случае, он так заявил). В кабинете, помимо Некрасова, остались Сиротин и Ветлужный. Оба увлеклись личными делами ныне мертвых людей и пока не ворчали. Зазвонил телефон. Андрей снял трубку.
– Андрей Николаевич? – каким-то неуверенным, вибрирующим на высокой ноте голосом осведомилась трубка. – Хорошо, что вы на месте… Это Фальцет…
– Фальцет? – удивился Некрасов. – Ну, приветствую тебя, друг ситный. Надо же, сам позвонил.
– Андрей Николаевич, тут, это самое… – Осведомитель явно пребывал не в своей тарелке, подбирал слова – чтобы без фени и без мата. – Вы подтверждаете свое обещание, что если я вам солью что-то важное, то вы меня отпустите?
– Отпущу, – уверенно заявил Некрасов. – На все четыре и даже грамоту выпишу – за долгую плодотворную работу на благо страны.
– Вот вы все шутите, Андрей Николаевич, а мне не до шуток, – пожаловался стукач. – В лютую хрень влез по вашей
