самом деле это сделал! Ты притворился мной, используя иллюзию.
– Да, – смеется Роб. – В тот день у «тебя» подозрительно охрип голос. Профессор удивился.
– Как нам хватило смелости!
– Легко!
Это правда. С Робертом, кажется, все было легко.
– Что с нами стало? – вдруг голос Роба становится серьезным. – Почему все рухнуло?
Отвожу взгляд. Мы говорим об этом. Спустя столько лет. Говорим. Втягиваю воздух. Отстраняюсь от Роберта.
– Потому что ты убил нашего ребенка, – отвечаю я сухо.
Виснет оглушающая тишина, в груди перехватывает.
– Я выбрал тебя, – отвечает Роберт. – Это не убийство, а выбор. И я сделал его. Выбрал твою жизнь.
– Но наш сын… Твой сын!
Смотрю в его глаза, честные и печальные.
– Ты для меня важнее, – говорит он. – Важнее всего света, и это не изменить. Что бы не стояло на другой чаше весов, чаша с тобой перевесит. Будь то моя жизнь, или жизнь кого–то другого, или благополучие мира, ты перевесишь.
По моим щекам текут слезы.
– Так нельзя, – выдыхаю я. – Я… Мы не можем быть счастливы, когда наш сын умер. Мы не можем оставаться вместе, мы…
– Наш сын даже еще не зачат, – перебивает Роб. – Мы можем начать сначала и не допустить прежних ошибок.
– А если допустим, если… – хватаю Роберт за плечи. – На этот раз ты выберешь его? Пообещай, если снова встанет выбор – спасешь нашего сына!
Роб молчит. Ну же, просто скажи одно единственное слово. Скажи: «Обещаю». Пожалуйста. Не дышу, ожидая. Но Роберт молчит.
Прикрываю глаза, делая вдох. Что ж, он хотя бы честен. Слез не вытираю – бессмысленно, прожитые годы одиночества обрушиваются на меня и ощущаю себя чужой в родном теле. Все это время я была одна, я хотела быть одна, и Роб… он принимал это. Прощаясь, я сказала ему: «Мы больше никогда не увидимся! Не смей появляться в моей жизни! Для меня ты мертв», и он не появлялся. Двадцать лет не появлялся. До той проверки.
Открываю глаза, снова встречаясь с Робертом взглядами. В них история, мука, ожидание и что–то еще… едва заметное, но до невероятного красивое, надежда. Надежда на нас.
– Хорошо, – шепчу я, задыхаясь слезами. – Я не могу этого понять, не могу принять, но я… прощаю тебя.
Он смаргивает, не понимая, что это значит.
– Я люблю тебя, Роб, – касаюсь ладонью его щеки. – И мне надоело быть несчастной.
Миг смятения, и он накрывает мои губы своими.
Глава 43
Мир рушится и собирается снова в этом поцелуе. Чувственном, одухотворенном, захватывающем как вихрь.
Холодные каменные стены, запах сырости и железа — все исчезает, растворяется. Есть только Роберт. Роберт. Мой Роб. Его губы мягкие, теплые, близкие и жадные, изголодавшиеся, наконец получившие разрешение.
Я зарываюсь пальцами в его волосы — густые, чуть спутанные, мягкие, и чуть влажные. Его пальцы словно прожигают ткань, и кожа горит. Я дрожу, от него… От нас… Отвечаю на поцелуй жадно, надеясь восполнить все месяцы, годы, целая вечность без него. Сколько раз я мечтала, пусть и не могла себе признаться, о его губах, о его теле. И теперь мы жадно упиваемся друг другом. Голова кругом. Его тело, руки, сердце. Прижимаюсь ближе. Роберт. Роб… Я скучала. Как же я скучала по тебе, мой милый. Как же мы…
– А вы тут время зря не теряете, – раздается насмешливый голос по ту сторону решетки.
Я резко разрываю поцелуй, словно от внезапного удара, и в груди тут же разрастается пустота, похожая на ледяную дыру. Оборачиваюсь. У решетки стоит он.
Говорун.
Наряженный в инквизиторский плащ — черный, строгий, блестящий, снятый с чужого плеча. Его лицо ухмыляется так самодовольно, что хочется закричать, закричать от бессилия, от унижения. Он стоит уверенно, руки за спиной. А его глаза – слишком яркие в темноте камеры, они блестят безумием, которое невозможно скрыть.
Я всхлипываю, втягиваю воздух слишком резко, едва не закашлявшись. Моргаю, моргаю снова и снова, надеясь, что он привиделся и сейчас вот-вот исчезнет. Но нет. Он не исчезает. Только ухмылка становится шире, а лицо ближе.
Роб поднимается первым. Резко, решительно. Он подходит ближе, прикрывая меня собой. ть слабее.
– Говорун! Подонок! – вырывается у меня. Голос срывается, ломается, но я не могу удержать слова. – Как вы могли? Как! После всего, что…
– Ничего личного, – Говорун разводит руками, и этот жест, ленивый и слишком спокойный, врезается в сердце еще сильнее, чем его слова. – Но магия должна быть уничтожена.
Я открываю рот, но звуки застревают. Я не понимаю. Абсолютно. Как можно стоять здесь, ухмыляться, говорить о конце магии — и делать это так легко, так спокойно? Как можно уничтожить то, что составляет саму суть мира?
Глаза мои огромные, полные боли и неверия. Я не знаю, как реагировать. Молчание становится тягучим.
– Зачем ты пришел? – голос Роба холоден, ровен, но я чувствую, что за этим спокойствием стоит ярость, готовая прорваться.
Она прорвется. Роберту стоит больших усилий сдержаться.
– Инквизитор в тюрьме инквизиции, – растягивает Говорун слова, словно смакуя их. – Ну не красивая ли картинка?
Мы с Робертом молчим. Мы оба. Раз уж Говорун сам пришел, пусть говорит. Пусть раскроется до конца.
– Ты всегда мне нравилась, Диана, – голос Говоруна вдруг смягчается, становится едва ли не заботливым. – И ты была не худшим ректором.
Не худшим.
Спасибо. Просто спасибо. Горькая усмешка мелькает внутри меня, но на лице не остается ничего, кроме оцепенения.
– И я не хочу недопониманий между нами, – продолжает он, глядя прямо в глаза, слишком близко, слишком нагло.
– Вы собираетесь уничтожить магию, – мой голос звучит глухо, – Вы собираетесь уничтожить саму суть жизни! Вы…
– Магия свела меня с ума, – отвечает Говорун, и глаза его загораются страшным огнем, от которого хочется отвернуться. – И не только меня. Сколько иллюзорных магов погрязли в собственном безумии? Сколько душ сломано, сколько умов искалечено? Кто-то должен положить всему этому конец. Кто-то должен исправить ошибку природы.
У меня перехватывает дыхание. Он говорит так убежденно, что на миг в голове проскальзывает ужасная мысль: а вдруг он и правда верит, что делает добро?
– Ты не больно-то похож на безумного, – холодно бросает Роберт. –
