двадцать лет, справлюсь и без нее.
– Лютня, – горячий шепот срывается с моих губ.
– Это пустое все, – пожимает плечами Роб. – На кону магия и жизни.
– Отрезанная рука не лечится, никакой целитель не пришьет тебе ее обратно. Роб… Это конец.
Роберт прижимается ко мне лбом и печально улыбается.
– Это наш единственный шанс, – говорит он. – Единственный выход.
— Нет! — я кричу, и крик мой эхом ударяется в стены. Я хватаюсь руками за голову, как будто смогу удержать все, что рушится вокруг. Слезы душат, текут сами собой. — Все повторяется! Снова! Ты теряешь руку. Ты рушишь свою жизнь! Проклятье, Роб! Я вижу, с каким восторгом ты творишь магию. Порталы, иллюзии. Вижу, что в этом весь ты… Я вижу, с каким восторгом ты играешь. Ты должен сыграть! Для меня. Ты… Ты не можешь потерять все это… снова…
Роб бросается ко мне и хватает за плечи, сильно, до боли. Я чувствую его пальцы — будто впиваются прямо в кости.
— Эй! Смотри на меня! — он почти кричит, голос дрожит, но в нем столько силы, что я поднимаю глаза сквозь слезы. — Мы живы. Слышишь? Живы. И мы не можем сидеть сложа руки.
– Сложа руки не можем, так давай без рук сидеть!
– Диана!
Я всхлипываю, утыкаюсь лицом в его грудь.
— Диана, магии нет совсем, – говорит Роберт, нежно гладя меня по спутанным волосам. – Понимаешь? Совсем. Это единственный шанс сбежать. Отец не придет. Уже слишком поздно. А если и придет. Все равно поздно… Допрос займет несколько часов, а у нас… Боюсь, у нас уже нет этих нескольких часов.
– Ты станешь калекой! – кричу я.
– Но ты же все равно меня будешь любить?
– Роб!
– Или не будешь?
– Роберт!
Роб пожимает плечами, и мне ничего не остается, кроме как принять неизбежное.
– К тому же я уже был в похожем положении, – говорит он. – Мне не привыкать.
– Даже так, – говорю, собравшись с мыслями и сдерживая подступающие слезы. – Как ты это сделаешь? Мы в клетке, здесь нет ничего, что можно было бы использовать…
– Здесь есть камни. И если использовать достаточно силы и сконструировать…
Затыкаю уши, чтобы не слушать дальше. Он уже план придумал. Роберт достает что-то из-за спины. Ой нет. Не только план… Он еще и машину себе сконструировал. Что б его!
И в этот миг я пугаюсь его. Не потому, что он стал чужим. Нет, это все тот же Роб, с той же упрямой силой и решительностью. Все тот же Роб, который будет делать только то, что решит сам. Который рискнет. Но сейчас его сила и решительность направлена не на врага, а против него самого.
– Будет больно, – говорит Роб сам себе. – Тебе придется меня держать, а потом зацеловать, чтобы я забылся.
– Прекрати.
– Целовать придется много, потому что если не будешь целовать, то я могу потерять сознание от болевого шока.
– Роб!
– Так вот, а сейчас помоги перетянуть руку. Вот здесь, нужен жгут…
– Роб! – сталкиваюсь с ним взглядами.
Мы оказались слишком близко, и все это так странно и так страшно, и темно. Ловлю поцелуй Роберта. Жгучий, быстрый, но в то же время отчаянный.
– Молодец, – говорит Роб, разрывая поцелуй. – Вот так и будешь целовать.
И я плачу, а он уверено кивает, готовый сделать то, что должно.
Глава 45
Камера тиха и неподвижна. Камень подо мной холодный, но я не чувствую холода, в сердце бушует огненный вихрь. Время растянулось. Оно как река… бесконечное, вязкое… Роберт сидит напротив меня, склонив голову и заканчивает перетягивать руку. Его лицо сурово, напряжено, словно высечено из тех же камней, что окружают нас. И все же я чувствую: внутри него бушует буря. Ему страшно. Не может не быть.
Наконец мой Роб поднимает глаза, серые, как сталь, и в них нет сомнения. Только решимость.
Он медленно вытаскивает из кармана обрывок старой, засаленной тряпки — то ли кусок от собственной рубахи, то ли еще что.
– А это еще что? – сухо спрашиваю я.
– Чтобы не прикусить язык. Я положу это в рот… и…
Слезы подступают, но я заставляю себя действовать. Подхватываю край своего платья — тонкая ткань давно потеряла цвет, испачкана в пыли и земле. Резким движением рву его. Звук рвущегося полотна разрывает тишину камеры. У меня дрожат руки. Я держу в пальцах длинную полосу, которая станет бинтом, но сама едва верю в происходящее. Мы делаем это. Я делаю. Я в этом участвую.
— Вот… этим… этим мы остановим кровь… — бормочу я, теребя подол и рву снова. – А вот это клади в рот.
Роб кивает. А я… Не выдерживая накала эмоций, бросаюсь к нему. Обнимаю, прижимаю лицо к плечу. Он мягко касается моей щеки подбородком и мурашки бегут по коже.
— Когда все закончится, – тихо говорит он. – Ты выйдешь за меня?
— Не шути! — почти кричу я, слезы катятся градом.
– Я не шучу.
Встречаемся взглядами.
– О, Роберт, – я притягиваю его ладони – грубые, сильные, любимые, и нежно целую их, оставляя на коже следы от слез. – Я всегда, – снова целую. – Всегда любила твои руки.
Зажмуриваюсь, качаю головой, снова и снова прижимаюсь к нему, словно могу удержать его от безумия только своими объятиями. Но Роберт выпрямляется, закладывает ткань в рот. Он будет кричать от боли. Громко кричать. Я сглатываю сухой ком, не в силах смотреть на это.
Роберт кладет руку на холодный пол, ладонью вниз, растопырив пальцы. Вторая его рука поднимается — готовая бить, рубить, калечить.
Его дыхание тяжелое, сердце бьется, как сумасшедшее, и я чувствую это всем телом. Я вжимаюсь в него, тону в его запахе, в его тепле, в последнем мгновении, которое может оказаться концом.
Он закрывает глаза. Камень дрожит в его руках, и я вижу: он ударит. Три…
Мир сжимается до этого мига. До этого вздоха. До этого камня, занесенного над его рукой. Два…
– Роберт, я люблю тебя, – шепчу я, не зная слышит он или нет. – Люблю…
Один.
И вдруг — грохот. Дверь камеры распахивается с лязгом железа. Я вздрагиваю, резко хватаю
