Но такой выработки, как раньше, у меня уже не было. Начальник участка орал. Вот где ужас: я стою у станка, он голосит, а кругом бабы счастливые пашут, что твои големы, и песни поют. Тогда я головой-то и повредилась, а потом рука в станок попала, да там и осталась. Без руки какая я работница, кто меня держать будет? Пинка под сраку, да и все.
Гнилушка спрятала монету доктора в глубину своих лохмотьев, запихав, кажется, куда-то в собственное тело, и погрозила Грею грязным пальцем.
– Своим скажи, чтоб не трогали, это мне святой человек дал! Пожалел!
– А ты не пробовала рассказать об этом? – спросила я, и нищенка рассмеялась.
– Кто б Гнилушку послушал? Тут лорд Эшфорд, а тут Гнилушка, кто прав?
Я понимающе кивнула – меня ведь тоже никто не стал слушать. Доктор Броуди вздохнул и протянул нищенке еще одну монету.
– Иди к больнице Финниган, скажи, что пришла от доктора Броуди, – произнес он. – Там тебе помогут.
Гнилушка снова рассмеялась, упала на колени, вновь прижавшись лицом к мантии Божьего чудовища, и поковыляла туда, где просила милостыню – ни в какую больницу она не собиралась, ей и без того было нормально. Грей покачал головой и посоветовал:
– Вы бы мантию сменили, доктор, от нее какой только дряни не налезло. И…
Он не договорил, увидев молоденького полицейского, бегущего в нашу сторону. Полицейский подбежал, козырнул Грею и, протянув несколько листков бумаги, что-то сказал так тихо, что я не разобрала ни слова. Грей посмотрел в листки и нахмурился.
– У нашей Фионы Симпсон почти уничтожено энергетическое поле! – изумленно сообщил он. – Неожиданно обнаружили, сработал один из артефактов в морге, и это не случайность, а целенаправленный отъем. Теперь надо прошлые тела по нашему делу поднимать и проверять, так что погнал я все оформлять и делать.
Мы с доктором Броуди… уже нет, с Артуром! переглянулись, и Грей протянул Божьему чудовищу второй листок.
– А это, наверно, уже для вас новость, доктор, – сказал старший инспектор. – Дейла Марш умерла неделю назад.
***
По дороге домой мы молчали, но когда приехали в особняк и вошли в гостиную, то я не удержалась и пропела:
– Динь-дон, ведьма умерла! Динь-дон, злая ведьма умерла.
Артур негромко усмехнулся и признался:
– Даже не знаю, что сказать по этому поводу, Флер.
– А у меня хорошее предчувствие, – беспечно призналась я, аккуратно снимая фату и укладывая ее на диван. О нашей свадьбе будет говорить весь город, и обитательниц приюта перекорежит от зависти и злости: грешница Флоранс Весткотт вышла замуж в белом платье и фате. Хотела бы я посмотреть на их лица!
Впрочем, нет, не хотела бы. Вот увидеть человеческое лицо доктора Броуди наяву – это да.
– Как думаете, может теперь проклятие падет? – спросила я и улыбнулась. – То есть, как думаешь? Теперь мы можем говорить друг другу “ты”?
И мне показалось, что там, под мантией и броней, под жуткой складчатой кожей и чернотой чужого зла Артур улыбнулся мне в ответ.
– Можем, – откликнулся доктор Броуди. – Поможешь мне в лаборатории? Несколько зелий готово, я перелью их по емкостям, подпишу…
– Разумеется, – кивнула я. – Я же по-прежнему твоя ассистентка, и вечером у нас урок зельеварения. А что все-таки случилось с аптекаршей? Я не до конца поняла.
– У каждого живого существа есть свое энергетическое поле, – ответил Артур, и мы направились в сторону лаборатории. – У растений оно совсем слабенькое, у людей и высших животных очень сильное и ровное. Это такой невидимый кокон, в который мы погружены, чтобы некротическое поле мира не могло нам повредить. Когда человек умирает, его энергетическое поле живо еще сорок дней, а потом постепенно развеивается в общем мировом.
Мы вошли в лабораторию, и я увидела Алекса, который старательно ставил в коробку пузырьки темно-коричневого стекла. Голем кивнул нам и отрапортовал:
– Большой запрос от полиции на печать-стекло, доктор Броуди, нужно браться немедленно.
– Я уже знаю, для кого это, – произнес Артур, сбрасывая мантию, – но все равно займусь этим через час. Мертвая ведьма подождет.
– А зачем это мертвой ведьме печать-стекло? – спросила я, уже начиная кое-что подозревать. Голем оставил коробку и пузырьки и бросился к Божьему чудовищу с чистой мантией, торопливо схватив ее с вешалки. Я старалась не смотреть в их сторону: не хотелось смущать. – Что это такое вообще?
Переодевшись, Божье чудовище прошел к одной из установок, в которой держатели вцепились в колбу с сиреневым содержимым, и ответил:
– Его используют, когда хоронят сильных магов и артефакторов. Их поле долго остается с ними, поэтому нужно запечатать все понадежнее. Нам ведь не нужна восставшая злая ведьма, которая подпиталась от некротического поля, правда?
– Господи, помилуй, – только и смогла выдохнуть я. – Это Дейлу надо запечатывать?
Дейла Харш – имя звучало, как плевок. Грешно так говорить, конечно, но хорошо, что она умерла. И жаль, что проклятие не умерло вместе с ней.
– Да, ее, – кивнул Божье чудовище, осторожно извлекая колбу. – Есть у меня подозрение, что Дейла связана с нашим делом.
Я решила пока ничего не спрашивать и, держась в стороне, смотрела, как доктор Броуди аккуратными движениями наполняет жидкостью из колбы прозрачные бутылочки. Началась обычная зельеварная работа, мы с Алексом расставляли готовые запечатанные зелья по коробкам и Артур двигался так, словно ему сейчас было очень тяжело.
Ведьма умерла. Надо радоваться – а он не мог, потому что был с ней связан намного сильнее, чем думал.
Возможно, Артур надеялся, что со смертью Дейлы проклятие все-таки иссякнет – но она мертва уже неделю, и ничего не случилось. Меня вдруг пронзило острое, почти жестокое чувство – ну почему я не могу любить? Почему я не в силах дать Артуру той спасительной любви, которая так ему нужна?
Почему я такая никчемная и бесполезная?
– Печать-стекло, – напомнил Алекс через полтора часа работы, и Божье чудовище согласно качнул головой, а я спросила:
– А зачем кому-то нужно чужое энергетическое поле?
Под мантией перекатилась
