Все же он постарался насколько возможно обеспечить мне сносные условия существования. Мне, например, было позволено разгуливать по спине священного идола, беседовать с жрецами, очень подозрительной и недоверчивой братией, изучать их верования; я убежден, что именно они легли в основу религии Древнего Египта. Мне удалось даже сделать замечательное открытие, которое, без сомнения, прославит мое имя, а именно: что предки этих фенгов были одновременно предками египтян до появления Первой династии фараонов, — я заключаю это по сходству их обычаев и верований. Позднее, до времени Двенадцатой династии, отношения между фенгами и египтянами не порывались. Друзья мои! В той комнате, куда меня поместили, есть надпись, сделанная пленником, которого выслал в Мур фараон Рамсес Второй. Надпись эту он сделал в последнюю ночь перед тем, как его бросили священным львам, — этот обычай существовал уже в то время. И я занес ее текст в свою записную книжку, причем совершенно точно, и все это благодаря Шадраху, будь благословенна его мерзкая голова!
Я поздравил профессора с удачей и поторопился спросить, что он может рассказать о моем мальчике.
— О, — сказал Хиггс, — он очень славный молодой человек и весьма недурен собой. Я, право, горжусь тем, что у меня такой крестник. Он страшно обрадовался, узнав, что вы ищете его в течение стольких лет, и был глубоко тронут этим. Он продолжает говорить по-английски, правда, с фенгским акцентом, и, разумеется, страстно хотел бы выбраться на свободу. Живется ему отлично, поскольку он там главный певец, восхваляющий Хармака, — у него превосходный голос. Я, кажется, уже говорил вам, что в следующее полнолуние его собираются женить на единственной законной дочери Барунга. Церемония эта будет происходить на главной площади в Хармаке и обставляется с неслыханным великолепием. Мне, естественно, самому очень хотелось бы присутствовать там, но ваш сын, которого я считаю очень толковым молодым человеком, обещал мне записать все стоящее внимания, понимая, что эти записи могут представлять большой интерес.
— А он сильно привязан к своей дикарке? — спросил я с ужасом.
— Привязан? Нисколько. К тому же он, мне кажется, говорил, что никогда не видел ее и только слышал, что она скорее некрасива и чрезмерно заносчива. У вашего сына философский ум, и он старается во всем видеть только хорошую сторону. Как бы он ни ссорился со своей женой, будучи зятем султана, он окончательно избавится от опасности когда-либо попасть на съедение священным львам. Но об этом мы мало говорили, потому что он постоянно расспрашивал меня про вас и ваши планы, а я, конечно, хотел узнать как можно больше о фенгах, их обрядах и обо всем том, что связано с почитанием Хармака. Жалею, что нам не удалось пробыть вместе дольше, — мы с ним по настоящему подружились. Как бы то ни было, я думаю, что снял сливки со всего того, что он мог рассказать мне. — И Хиггс с довольным видом похлопал по объемистой записной книжке, а потом добавил: — Ужасно, если бы какой-нибудь лев сожрал это! В конце концов пусть бы он съел меня самого, — есть египтологи и получше, но никому из них не представится возможность провести такие изыскания. На всякий случай я оставил у вашего сына копию самого существенного из собранных материалов. Я собирался оставить у него и подлинник, но, к счастью, забыл это сделать, поскольку был чрезвычайно взволнован предстоящей процедурой.
Я согласился, что ни одному археологу еще никогда не выпадало такое счастье, и он продолжал, попыхивая трубкой:
— Когда Оливер так неожиданно появился передо мной на спине идола, я вспомнил ваше естественное стремление вернуть себе сына и решил спасти его тоже. Но в ближайшей комнате, где я рассчитывал его найти, вместо него оказались жрецы. Они слышали, как мы разговаривали, а остальное вы знаете сами. Впрочем, должен сказать, что веревка, на которой меня спускали львам, сильно износилась от времени, и спускаться на ней было пренеприятно.
— О чем вы думали в это время? — с любопытством спросил Орм.
— О чем я думал? Почти не думал, был слишком перепуган. Думал о том, что испытывал святой Павел, когда его спускали в корзине; что чувствовали первые христиане на арене цирка; думал о том, придет ли наутро Барунг посмотреть, что со мной сталось, и много ли от меня останется; надеялся, что одно из этих животных получит аппендицит, пообедав мной, и тому подобное. Я никогда не любил качели, даже в школе, а эти были просто ужасны. Впрочем, все устроилось к лучшему, потому что я и шагу не прошел бы по хвосту этого сфинкса, не сковырнувшись с него вниз. Вы трое — мои лучшие друзья во всем мире. Не думайте, будто я не понимаю, что вы для меня сделали, если я об этом мало говорю. А теперь расскажите, как обстоят дела у вас.
Мы принялись рассказывать, а он слушал с раскрытым ртом. Когда мы дошли до описания Могилы Царей, профессор был больше не в силах сдерживаться.
— Вы не трогали их? — почти простонал он. — Не может быть, чтобы вы оказались такими вандалами и передвигали их! Ведь каждый предмет, сохранившийся там, необходимо описать и зарисовать. Впрочем, у меня есть целых шесть месяцев на эту работу. И подумать только, что если бы не вы, меня сейчас переваривал бы какой-нибудь лев, вонючий, гнусный священный лев!
Наутро Хиггс вошел ко мне в комнату.
— Ну, старый друг, — сказал он, — расскажите мне что-нибудь про эту девушку, Вальду Нагасту. Красивое личико у нее, а? Я, правда, не смотрел на женщин уже целых двадцать лет, но ее я вспомнил и на следующий день, а глаза ее задели меня за живое вот здесь. — И он указал на какое-то место посреди туловища. — Хотя возможно, что все это объясняется контрастом, который она представляла по сравнению с львами!
— Птолеми, — ответил я торжественным тоном, — позвольте сказать вам, что она значительно опаснее, чем любой лев, и, право же, лучше вернитесь к вашим прежним привычкам и оставьте ее глаза в покое. Я подозреваю, что Оливер влюблен в нее.
— Разумеется, да. Иначе и быть не может, но какое отношение это имеет ко мне? Разве я не могу тоже влюбиться в нее? Хотя, — прибавил он, грустно поглядев на свои округлые формы, — у него, пожалуй, больше шансов, чем у меня.
— Вы правы, Птолеми, она любит его. — И я рассказал ему про сцену, которую мы наблюдали в Могиле Царей.
— Боюсь, эти любовные истории причинят нам кучу хлопот, — заключил он, от души насмеявшись сначала. — Я его друг, и по возрасту гожусь ему в отцы. Надо будет серьезно поговорить с ним.
— Прекрасно! — крикнул я вслед, когда он, ковыляя, уже уходил из комнаты. — Только не говорите с Македой, а не то она может превратно понять вас; особенно если вы будете, как вчера, таращить на нее глаза.
