отпрысков. Все растят и живут вполне счастливо. Я прошел на своем пути много. Неужели не справлюсь с чадом, что внезапно возникло в судьбе любимой женщины. Справлюсь, конечно.
Я арабов вынудил выгодный контракт подписать, французов нагнул, про немцев и говорить нечего. Ничего, все довольны. И тут тоже справлюсь. Очередной проект, правда более глубинный и жизненный, и чертовски ответственный, но прорвусь. Все просто. Без маленькой, но очень стойкой девочки жизнь моя будет пустой и никчемной. В этот раз Алиса никуда от меня не денется. Никуда и никогда.
— Заказывай. Что он ест?
— Кашу с фруктами очень любит. Глеб, ты прости, хорошо?
— Прекрати. Все нормально. Ничего не объясняй.
— Вела себя как дикарка.
— Забудь.
Пододвигаю ей меню. Осторожно продолжаем разговор пока для нас готовят заказ. Разговариваем о чем угодно, только не о главном. О погоде, о природе. Вспоминаем общих знакомых. Спрашиваю даже о том, где для ребенка лучше всего было бы отдохнуть. Алиса удивленно косится, но отвечает. Не хочу давить. Отрава моя на крыло бабочки смахивает, так боится, того и гляди в пыль превратится. Времени у нас навалом. Узнаю позже о главном.
Когда еду приносят, они уходят мыть руки. Собираюсь окликнуть официанта, чтобы дополнить заказ, но мне мешают проходящие люди. Женщина неловко сбивает рюкзак, что болтается за стулом. Он падает и из нутра вылетает папка. Бланки зеленые выскакивают, рассыпаясь по полу.
Наклоняюсь поднять.
В руках у меня свидетельство об усыновлении.
Имя ребенка Арсений.
Отчество Глебович.
43
В руках Авдеева свидетельство.
Впервые в жизни вижу его очень растерянным. С лица слетает привычный лоск, уверенность размазывается, исчезает властность. Передо мной сейчас сидит ошарашенный мужчина, мечущийся взглядом по мне с Арсением.
По привычке стискиваю ребенка. Еще минута и закину его за спину. Я делаю это неосознанно. В тот момент, когда чувствую призрачную опасность, стараюсь закрыть собой, обезопасить насколько это возможно. Пусть я не рожала его. Не знаю откуда во мне дичайшая потребность защитить появляется. Это неконтролируемо. Из самых глубин рвется неизведанное и каждый раз новое.
— Может нам лучше уехать?
Спрашиваю тихо. Стараюсь как можно меньше производить действий, чтобы не спровоцировать Глеба. Нет, я не опасаюсь, я просто хочу, чтобы Арсений никогда не становился свидетелем напряженного разговора двух взрослых людей. Он маленький. Нечего ему плохое впитывать, пусть безмятежно радуется жизни.
— Где ты его взяла? Отвечай, Алиса. И какого черта отчество Глебович?
Перебарываю в себе миллион чувств, что водят меня по наклонной. Есть ли смысл скрывать дальше? Ведь Рубикон пройден уже. Может наплевать на все?
Даже если Авдеев будет против, что ж… Ему хуже. Я все равно выберу сына. Только его и никого больше.
— Глеб, я готова ответить, но прошу. Давай уедем куда-нибудь подальше от чужих глаз и ушей.
Он незамедлительно встает. Берет мой рюкзак и стремительно идет на выход. Семеню за ним, опасаясь оступиться. Арсений понимает, что еда ему не светит начинает возмущенно орать. Ясно, малыш проголодался.
— Глеб, — зову Авдеева. — Подожди в машине. Я должна его покормить.
Он кивает и не задерживаясь, скрывается. Терпеливо сношу. Я понимаю, ведь дети триггер. Даже не пытаюсь понять, что творится в его душе, могу только догадываться. Может и лучше, что он пока посидит один.
Кормлю ребенка. Когда с абсолютной точностью убеждаюсь, что Арс больше не голоден, расплачиваюсь и иду на выход. В животе урчит, я-то забыла перекусить, но позволить себе остаться уже не могу.
Нужно расставить все точки и понять, как жить дальше.
— Отвечай, — звучит команда, как только усаживаюсь.
— Во-первых, не кричи.
— Я не кричу. Просто попросил, Алис, не передергивай.
— Ладно, — пожимаю плечами. — Что конкретно тебя интересует?
Передо мной снова сидит тот Авдеев, которого знаю много лет. Он успокоился и собрался. Фигурально на все пуговицы застегнут в этот момент. Принимаю. И не осуждаю.
— Давай по порядку. Почему усыновила?
Глажу сынулю по головке. Он наелся и теперь глазки слипаются. Укладываю его на просторной кожаной подушке. С улыбкой наблюдаю, как он борется со сном, но все же засыпает.
К лучшему. Так будет легче.
— Я тебе звонила, Глеб. Просила оставить, помнишь? — с болью проваливаюсь в те дни. — На самом деле я была в больнице. Меня сильно ударила встреча с Наташей и тобой. Она по праву больше могла на тебя претендовать, нежели чем я. Вы тогда… — сглатываю горький ком, — шли как настоящая семья. И я подумала… Зачем вмешиваться? Понимаешь, я тебя очень любила. Очень, Глеб. Не могу подобрать слова. Их просто нет. Я пошла на преступную любовь с тобой. Спала пока ты был с другой женщиной.
— Она была мне не нужна и ничего не значила. Ты знаешь, Алис. Ты же все понимала. Я просил подождать, но ты предпочла порвать все на хрен! Я не обвиняю. Мы по-честному сейчас, верно? Я просил. Почему ты не согласилась? Чего боялась?
— Я видела твое отношение к детям. Ты сам говорил. Подталкивал Наташу к аборту. Я понимала, что ты никогда не захочешь иметь детей. И если я вдруг тоже попаду в такую же ситуацию, то ты сделаешь со мной тоже самое.
Наконец, высказываю основной страх. Боялась такого исхода. Переживала. Задыхалась в прямом смысле слова. Не перенесла бы предполагаемый аборт, не выдержала бы. Глеб меняется в лице, темнеет и становится вовсе грозным. Буря эмоций прокатывается огромным спектром, улавливаю лишь горькое разочарование и едва мелькнувшую виноватость.
— Я тоже много думал, Алис, — говорит очень тихо, но я каждому слову внимаю. — Представляешь, ты не права.
— Нет-нет, молчи. Это теперь так, а если бы я не ушла, то было бы точно также. Как и с ней.
— Алис!
— Позволь я продолжу, — глотаю комок в горле. — Я заболела, меня страшно скрутило. Не буду рассказывать, как горевала о тебе. Казалось, что мне сердце вытащили и положили под пресс. Организм дал необратимую реакцию. Ломало, крутило и невозможно тошнило. Родители настояли на полном обследовании, потому что мама начала подозревать, что я беременная. Так вот, потом я узнала, что родить в будущем будет сложно, то есть если честно совсем невозможно. У меня патология. Так доктор сказал. Жить с такими новостями стало совсем плохо. Я решила, что больше мне дома делать нечего. Признаюсь, вбила себе в голову, что ты почему-то подумаешь и останешься с Наташей. Слушать ничего не хотела. Настолько меня потрясла новость о моем здоровье.
— Так вот в чем дело.
— Основная причина, — киваю ему. — Понимаешь, я не
