только обходной.
Знаю, что она права. Только мне плевать. Поиски убийцы — то, ради чего я теперь живу. Но конкретно в этот момент, когда Ринка на соседней подушке, так близко, что я могу коснуться её рукой, мне хорошо, тепло и спокойно. Поэтому бормочу в ответ философское:
— Вся наша жизнь — путь в один конец.
— Твой будет слишком коротким, если не остановишься, — вздыхает Рина. — С этой стороны виднее, поверь.
С тех пор, как ее голос впервые зазвучал в моей голове, я не раз задумывалась, не проще ли нам встретиться там — на этой «её стороне», раз уж ей на мою больше не вернуться? Меня ведь здесь ничего не держит. Месть разве что. Ворчу на сестру:
— Раз виднее, лучше бы помогла, чем советы советовала. Сказала бы кто он. Как его найти? Назвала имя. Ты ведь знаешь его, Ри!
— Имя не могу. Нельзя, — с досадой отвечает Рина.
Лежа на боку, она задумчиво закусывает нижнюю губу и накручивает на указательный палец мой локон. Голубой локон. Я перекрасила волосы после того, как её не стало, а значит — Ри не настоящая. Выдумка моей воспаленной потерей фантазии. Тем не менее, выглядит сестра также, как прежде. И словно бы нехотя признаётся:
— Он был на моих похоронах. Возможно, придёт и на её.
— Это правда? — с сомнением переспрашиваю я. — Предлагаешь заявиться на похороны, на которые меня никто не приглашал и искать его там?
Разглядывая знакомое до мурашек лицо Рины, пытаюсь найти в нем поддержку, но сестра смотрит спокойно и даже с любопытством.
— На похороны никого особо не приглашают, Мальвина, — отвечает Ри, совершенно не своим голосом — мужским и хрипловатым. — Это же не праздник.
От этого сновидение рассеивается окончательно, а с ним приходит ужасное осознание, что вместо Рины на соседней подушке Семенов — взъерошенный и сонный. А ещё — что он не только слышал мой разговор с невидимым голосом, но еще и имел наглость в нем участвовать. Возмутиться бы, но спросонья не хочется. Тело всё ещё под влиянием сна, хоть он и закончился, поэтому я просто молчу и смотрю на Костю в полумраке. Жду реакции.
— Что? — Он убирает ладонь с моего плеча, чтобы прикрыть широченный зевок, но тут же возвращает ее на место.
Свет луны за окном обрамляет профиль Семенова, ложится голубоватой полосой на светлые волосы. Сложно ругаться в шесть тридцать три утра с человеком, лежащим с тобой на соседней подушке. Но это не значит, что я не пытаюсь:
— Ну давай, начинай, — лениво разрешаю я Семенову, считая лучшей защитой нападение. — Насмешки. Подначки. Дурацкие шуточки про охотников за привидениями.
— Что, поспать в эти двадцать семь оставшихся до будильника минут уже никак не получится? — с надеждой интересуется он, а потом признаётся: — Ты не первый раз разговариваешь с ней при мне.
Желание ругаться быстро сменяет растерянность. Я ведь считала, что научилась отлично себя контролировать и при невнимательном рассмотрении могу сойти за нормальную. Оказывается, нет. Но Семенов как-то быстро понял, с кем именно я говорю и подозрительно спокойно воспринял мою ненормальность, поэтому вынуждена с сомнением переспросить:
— Ты слышал и до сих пор не отвел меня к психиатру?
Все, кто узнавал мою тайну до него: папа, Олег, коллеги из управления, все как один твердили о необходимости показаться специалисту и зажевать свои галлюцинации горсткой каких-нибудь сильнодействующих лекарств. Костя прикрывает веки и его глаза перестают поблескивать в полумраке.
— Зачем? — интересуется он тихо. — Эти разговоры помогают удержаться и не утонуть окончательно. Я тоже через такое проходил когда-то. Потом всё закончится. В голове останутся только твои мысли и ничего лишнего. Ты даже будешь скучать по этому голосу.
Шуша, которую мы снова разбудили своими разговорами, недовольно ворочается в своём домике-гамаке, не в силах понять, нужно уже вставать или нет. Понимание от Семенова, особенно в этой ситуации — это что-то настолько невероятное, как одуванчики в декабре. Я переспрашиваю почему-то шепотом:
— Проходил? С кем?
— С родителями. Мне было тринадцать, когда они погибли в аварии, — спокойно отвечает Костя. Он открывает глаза на пару секунд и, без слов ощутив мой порыв высказать вежливые соболезнования, добавляет: — Не надо меня жалеть, я взрослый мальчик и давно это пережил.
После этого говорить что-то успокаивающе-поддерживающее не хочется, но раз он такой непоколебимый, то и любопытство я тоже усмирять не собираюсь:
— И с кем ты жил после тринадцати?
— С другими воспитанниками городского детского дома. Потом закончил краевой ведомственный вуз и вернулся сюда, пройдя путь от опера до начальника отдела по тяжким. И если ты закончила, то «с моих слов записано верно, мною прочитано»[1] я тебе с утра напишу.
Кажется, после этого Семенов по-настоящему засыпает. Дышит спокойно и ровно. Если мой вопрос и вывел Костю из себя, то он никак этого не показывает — даже ладонь с моего плеча не убирает.
Наличие детдома в анамнезе объясняет его неуязвимость к бытовым неурядицам и флёр одиночества, о котором говорила Ри. Хочется спросить о том, почему не нашлось других родственников, способных его воспитать, но Семенов ясно дал понять, что разговор окончен.
Оставшееся до звонка будильника время я провожу молча, а потом мы оба встаём и, как ни в чём ни бывало окунаемся в утренние хлопоты. Словно не было между нами ночных разговоров — ни первого, ни второго. Так проще. Но флегматично макая в желток подсушенный хлеб, Семенов неожиданно любопытствует:
— Во сколько у тебя похороны Власовой, Мальвина?
Я в этот момент как раз мысленно планировала сегодняшний день. С утра дополнительный допрос раскаявшегося Деклешева, потом — работа по материалам и убийству Саши.
— После обеда. Уточню у Юли.
— Поедешь, значит?
Решение не оставлять без внимания полученную от Ри подсказку я приняла еще утром, когда разглядывала лицо Семенова в темноте. Я ведь клялась себе, что использую каждый шанс для того, чтобы найти убийцу. И если он год назад специально приехал на похороны моей сестры, то и на Сашины явится — для этого ведь даже в другой город ехать не нужно.
— Поеду, — коротко киваю я и вилкой режу яичницу на аккуратные треугольники.
За окном сегодня темно и серо, но в кухне тепло. Стелется над кружками сизый пар. Хрустят поджаренные до корочки
