другой куст и застыла, словно ждала меня. Так она порхала с одного цветка на другой, а я, словно в трансе, следовал за ней все дальше и дальше по пыльной дороге, видя перед собой лишь ее яркие крылья. И вдруг я заметил кое-что еще. В глаза бросился всполох красного. Ее алое платье задралось до самых бедер, и я осторожно опустил его, чтобы сохранить приличия. Глаза были закрыты, а в темных волосах засохла кровь. Не знаю, как долго она пролежала под палящим солнцем, но губы у нее пересохли и потрескались, а на груди и плечах выступили капельки пота. Колени и ладони девушки были содраны в кровь, будто она ползала на четвереньках, как ребенок. Я осторожно положил ее голову себе на колени.
– Где я? – прошептала она.
Казалось, она просто свалилась с неба, а я каким-то чудом ее нашел. Бабочка исчезла.
Я поднял девушку на руки. Отправляясь из монастыря, я решил не только облачиться во власяницу, но и проделать весь путь босиком, так, чтобы каждый мой шаг приносил боль в качестве расплаты за мои грехи и приближал меня к Богу. Ноги горели нестерпимо, пот заливал глаза, но я шел все дальше и дальше, стараясь этого не замечать. Когда она услышала мой голос, возносящий молитву Господу, снова открыла глаза. Эти адские страдания напоминали мне о том, что я совершил и должен был теперь искупить. Девушка лежала у меня на руках, словно младенец в материнских объятиях. Она была тонкой и хрупкой, но я все же начал уставать. Спина болела, так как власяница слой за слоем сдирала кожу. После такого не сможешь уснуть несколько ночей.
К моменту, когда мы вернулись в монастырь, я едва не терял сознание от усталости и боли. Я поспешил в свою обитель, положил ее на свою койку и попытался влажной тряпкой смыть кровь и грязь с ее волос. Она поморщилась от боли. Я спросил, как ее зовут, но девушка только покачала головой и закрыла глаза. Несколько минут спустя она вновь очнулась.
– Вайолет, – сказала она. – Меня зовут Вайолет Скай.
Дорогая Тара, спасибо, что все еще читаешь мое сбивчивое послание. Впрочем, за последние три года мой английский значительно улучшился благодаря общению с Вайолет. Я ничего не узнал о том, кто она. Девушка держалась отстраненно и казалась испуганной. Через неделю я решил вернуться на то место, где нашел ее, в надежде обнаружить сумку или хоть что-то из личных вещей. Ползая по песку, я наконец заметил нечто, блистающее на солнце. Это был серебряный кулон с гравировкой. «С тридцатилетием. Люблю. Тара. 04.06.1978.» Внутри оказалось фото девочки. Наверное, это ты? Ее сестра, дочь, племянница или подруга? Я показал находку Вайолет, но она нахмурилась и оттолкнула кулон, утверждая, что никогда не видела его прежде. Думаю, ошибочно. Ведь здесь, в горах, мы живем так уединенно, что вряд ли кто-то еще мог обронить эту вещицу в том же самом месте. Три года спустя мне по-прежнему известно лишь ее имя и дата рождения. Важно, чтоб ты знала. К ней пришли кое-какие воспоминания, но далеко не радужные. Судя по ране на голове, ее мозг был травмирован, что и повлекло за сбой потерю памяти. Но Вайолет в состоянии припомнить кое-что из своего детства, но воспоминания сплошь травмирующие.
Перейдем наконец к главному. Мне было разрешено в последний раз покинуть монастырь, чтобы попрощаться с близкими, но вместо этого я отправился в Англию. Вайолет не согласилась присоединиться, поэтому мне пришлось ехать одному втайне от нее. Это все, что я мог для нее сделать. Кулон отправился в банковскую ячейку, а ключ от нее вместе с этим письмом останется на попечении самой надежной адвокатской конторы, которая только нашлась в Лондоне. Нанятый мной частный детектив будет искать тебя. Взамен я отдал ему все свои сбережения. Они мне все равно теперь ни к чему. Если он однажды в этом преуспеет, контора Ирвина Фортиса свяжется с тобой.
Не знаю, долго ли ему придется искать, и справится ли он вообще, но искренне надеюсь, что ты однажды получишь это письмо и найдешь в нем ответы на вопросы. Мы будем заботиться о Вайолет, сколько она пожелает. У нее не осталось хороших воспоминаний о прежней жизни, но, поверь, с нами она в полной безопасности. И счастлива.
С наилучшими пожеланиями,
Брат Исидор.
Том закончил читать и судорожно вздохнул:
– Так, так, так.
Не представляю, как выглядела в тот момент. Лицо было залито слезами. Контактные линзы на глазах жгли.
– Значит, она… она не бросила меня, Том.
Он встал со стула, опустился на пол рядом с моими коленями и подал мне свой платок.
– Как же так вышло, Том? Что с ней произошло?
– В этом письме вопросов больше, чем ответов, – ответил он, уставившись на старые листки.
– Дай его мне, пожалуйста.
Он передал мне письмо.
– Шестнадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого. Тридцать семь лет прошло. Почему же они так долго искали меня?
– Для начала, они не знали настоящей фамилии. К тому же тридцать семь лет назад такого быстрого доступа к информации, как сейчас, не было. Никаких тебе сайтов, посвященных исследованию своего семейного древа.
– О каких, интересно, «травмирующих воспоминаниях» идет речь? Ничего не пойму.
И вдруг меня словно током ударило.
– Как думаешь, она еще жива? Ведь ей сейчас было бы… сколько? Семьдесят.
– Есть лишь один способ выяснить, – улыбнулся Том.
Он подал мне руку и поднял из кресла. Так мы и стояли, глядя друг на друга. Я ощущала запах его парфюма.
– Думаешь, нужно поехать в Испанию?
– Терять тебе все равно нечего, верно?
Он был прав. Мне пришлось взрослеть без единственного человека, который любил меня больше жизни, без моей путеводной звезды, моей прекрасной, жизнерадостной, талантливой мамы. Я не просто хотела найти ее, это было жизненно важно. И время работало против меня.
35
1978
Вайолет уставилась в окно, безучастно теребя короткую поросль волос над правым ухом. Она не помнила, чтобы ей брили голову, но факты говорили сами за себя. Рана затянулась, но была еще болезненной. Синяки из темно-фиолетовых превратились в зеленовато-желтые. С того момента, как ее нашел брат Исидор, прошло девять дней, каждый из которых она жалела, что не умерла. Монахи были добрыми, но почти никто из них не говорил по-английски, и держались они отстраненно.
Послышался робкий стук в дверь.
– Войдите.
Брат Исадор просунул голову в дверь.
– Проснулась?
Его темные глаза были полузакрыты, и все тело, казалось, сутулилось и оползало под тяжестью облачения.
Для Вайолет такое пробуждение считалось ранним, а вот брат Исидор начинал свой день еще до рассвета. Сначала бдение, затем чтение двенадцати псалмов, которые он знал наизусть. Затем все монахи шли на утреннюю
