реалистичного лица якши. — Я видела ее. Я знаю, что делать.
Она разыскала Ганама. Он ждал ее в махале. Возможно, он почувствовал ее приход. Ее магия теперь была как гул, пульсирующий через Ахиранью.
Ее было невозможно игнорировать.
С мокрыми волосами и окровавленным лотосом в руке она подошла к нему у входа в махал. Он отдал приказ, отпустив хранителей, окружавших его. Слова скользили по ее ушам, как вода. Он встретил ее взгляд.
— Якша, — тихо сказала она. — У них есть приказ.
— Прия, — сказал он. — Скажи мне, что нужно якшам.
— Ты должен сказать хранителям масок, что время пришло, — сказала она. — Вы снова пройдете через воды бессмертия. Все вы. И... — Лотос все еще пульсировал в ее руке. Все еще хрипел, борясь за жизнь. — И когда это будет сделано, те, кто выживет, пойдут со мной в Сругну. Ты пойдешь со мной в Сругну.
Его взгляд был твердым. — Мы наконец будем вести настоящую войну? Солдаты и мечи?
— Нет, — сказала Прия. — Мы будем наблюдать за возрождением якши.
РАО
Всю первую неделю путешествия в ДвАрахли у него болела голова, пульсирующая, жгучая боль, которая осела в висках и за глазами и не хотела исчезать.
Простой дневной свет часто казался ему мучительным, а когда он закрывал глаза, свет становился еще ярче: за его глазами сверкали угли, и он видел колеблющееся привидение Адитьи, окруженное ореолом огня и дыма, и далекие горы, белые, истекающие яркой кровью. Каждый разговор раздражал его и без того напряженные нервы. Даже стук копыт беспокоил его. Он пытался подготовиться к путешествию, наполняя свой мозг сложной политической ситуацией ДвАрахли: пожилым султаном, отсутствием наследников и относительной мощью Лал-Килы, богатой золотом крепости, охраняющей границы империи; бесчисленными, переплетенными племенами и кланами Джагатай и Бабуре, которые преследовали крепость, сражаясь за скудные ресурсы гор за Лал-Килой,
войну друг с другом по сложным схемам-узорам, которые только Лата смогла ему разумно объяснить. Но все это вытекло из его памяти, как вода. Он не мог ничего удержать.
Возможно, безымянный все еще испытывал к нему некоторую любовь, даже если он не мог ответить ей взаимностью, потому что его спутники в путешествии в основном оставили его в покое.
Его люди были послушны, но не разговорчивы, а всадники-дварли, казалось, были просто счастливы, что могут свободно ездить на лошадях под открытым небом. Жизнь в имперской столице Харсингхар явно не подходила им.
Леди Разия была вежлива и добра, ее взгляд на него был задумчивым, но и она уважала его явное желание уединения. Только Сима, казалось, была заинтересована в том, чтобы совершить попытку разлома его самонавязанной изоляции, и это удивило его. В конце концов, у нее не было никаких причин его любить. Разве он не оставил ее одну — просто бросил ее — в плену?
Однажды вечером она появилась в его палатке, удивив его. Она скользнула внутрь, войдя спокойно, словно у нее было полное право там находиться.
— Мои стражники тебя не видели? — спросил Рао.
— Я сказала им, что ты просил меня, — ответила она, пожимая плечами. Он помедлил, а затем решил не думать о том, какие предположения сделали эти люди о том, что его пленница пришла одна в его палатку в ночной темноте. Лучше не задумываться об этом.
Она подошла к нему и села напротив него, скрестив ноги. На мгновение она казалась довольной тем, что просто наблюдала, как он наливает вино в маленький стакан.
— Ты слишком много пьешь». «Спасибо, — медленно сказал он, — что указала мне на это. Тогда я перестану.
Она фыркнула. Наблюдая, как он пьет, ее глаза стали серьезными.
— Это помогает? Это притупляет — все это?
— Помогает, — сказал он. — И не помогает.
— Тогда позволь мне выпить с тобой, принц Рао.
Он колебался. «Тебе лучше уйти, — наконец сказал он. — Будут слухи.
— А какое мне до этого дело? Я не ищу хорошего брака с благочестивым мужчиной из Париджатдвипана. — Она сморщила нос. — Или с благочестивым мужчиной из Ахираньи. К тому же я — пленница. Моя репутация и так уже грязь.
— Пленница на данный момент, — поправил Рао.
Она бросила на него быстрый взгляд, а затем отвернулась. Она взяла вино, схватила свободный стакан, налила и выпила. Он сделал то же самое, не останавливая ее.
— Так как же поступить? — спросила она. — Я имею в виду мой возможный побег.
Ее взгляд был осторожным, скрытым за краем поднятого бокала. Она проверяла его. Не совсем готова довериться ему в этом вопросе. Он это понимал.
— Мне ускользнуть, когда ты не будешь обращать внимания? Или ты все устроишь для меня? Нам нужно какое-то сигнальное слово?
— Я не знаю, — ответил он. Она нахмурилась. Он попробовал еще раз. — Если ты решишь ускользнуть, я не смогу тебя остановить. Но... — Он неопределенно махнул рукой, не охватывая палатку, а указывая на огромные размеры и оживленность лагеря — и на невозможность сбежать незамеченным. Она кивнула, понимая.
— Научи меня играть в шашки, — сказала она. — Или чему-нибудь еще. Чему угодно. Скучно пить в тишине. Так что научи меня.
Он снова засомневался. Но, ах, что в этом такого?
— Пойду принесу доску, — сказал он.
После этого они играли регулярно. Из ее глаз и с ее плеч исчезла часть настороженности. Между ними нач
ало зарождаться нечто, похожее на дружбу. Это не избавило его от грызущей его скорби и потребности в выпивке, чтобы смягчить острые края ножа скорби, впивающегося в него, но помогло облегчить его бремя, и были ночи, когда он спал в палатке спокойнее, чем когда-либо на мягкой постели в императорском махале.
Он сопровождал Разию ко двору султана.
Султан был старым, морщинистым и сморщенным, с глазами, похожими на жемчужные черные бусины на его лице. Но он с достоинством принял леди Разию, как дочь. Он не был глуп. Он знал направление ветра.
Был устроен приветственный пир, где Рао сидел в компании нескольких лордов и управляющих ДвАрахли, которые обращались с ним вежливо и любезно. Очевидно, распространились слухи о том, почему он ехал в ДвАрахли — чтобы увезти его, разломанного, как он был, подальше от войны императрицы и политического центра империи.
В течение одной ночи он отказался от спиртного и позволил себе почувствовать все: горе и огонь в глазах, но также и запах ладана, поднимающийся с краев комнаты, где горели конусы с порошком; музыку флейты в руках молодого музыканта, где он сидел рядом с игроком на табле под аркой из белых цветов жасмина,
