отстраниться, заметив, как оживляются гиены-журналисты за ленточкой. — Отпусти, пожалуйста, — замерзшими губами прошу, пристально рассматривая серый лацкан и подрагивающий кадык.
Волос касается теплое дыхание, а грудь, к которой я прижата, мерно вздымается.
— Я не могу, — слышу хриплое и больное. — Единственное, чего я не могу — это отпустить тебя, любимая.
— Ада-ам, — вырвавшись, делаю шаг назад. Поскальзываюсь, но он ловит. — Я так тоже не могу. Прости… — всхлипываю. — Только не надо меня мучить.
Он стискивает зубы и нехотя отпускает.
— Это ты меня прости, — сдержанно извиняется. — Ты прекрасно знаешь, что этот брак фиктивный. Ты все знаешь, — Адам хмурится, а я смотрю на него будто в последний раз. Окончательно прощаясь.
— Брак фиктивный, — шепчу, перед тем как уйти. — А наш развод настоящий… Прости, Адам.
Под пристальными взглядами осторожно сбегаю вниз и, стянув с себя мокрый пиджак, сажусь в теплый салон автомобиля. Багдасаров тут же трогается с места с визгом шин.
— Ты плакала, Катя? — спрашивает Арман, внимательно на меня глядя.
— Нет, — аккуратно вытираю слезы с лица и смотрю на бывшего мужа сквозь затемненное стекло. — Я не плакала. Это дождь…
Глава 36. Катерина
Спустя семь месяцев
Открыв замок своим ключом, снимаю дом с охраны и зажигаю яркий теплый свет в просторной прихожей, центр ее потолка венчает роскошная люстра с хрустальными нитями и глянцевыми вставками. Вдыхаю аромат свежей краски, еще раз с удовлетворением осматриваю ровные стены голубовато-серого цвета и белоснежные двери, перекликающиеся с широкими напольными плинтусами.
С мягкой улыбкой оборачиваюсь.
— Проходи, — зову Настю, замершую на крыльце.
— Иду-иду. С ремонтом уже закончили? — спрашивает она, видимо, раздумывая, стоит ли снимать замшевые туфли на плоской подошве.
Стук моих острых шпилек эхом разносится по пустому помещению.
— Остались мелкие недоделки, конечно, вроде плитки в детской ванной комнате, там в партии оказался брак, и теперь мы ждем поставку из Италии.
Сестра кивает и, решив все-таки остаться в обуви, оглядывается по сторонам.
— Как красиво, Катя. Ты весь процесс сама контролировала?
— Нет, конечно, — кутаюсь в теплый пиджак, здесь холодно. — Арман бы ни за что не позволил, да и когда мне? Съемок столько, что выдохнуть не получается. Мы вместе ездили на встречи с прорабом и дизайнером, обсуждали проект. Дом купили уже готовым, поэтому решили оставить расположение комнат, как задумано. Единственное, что я расширила, объединив две комнаты, — нашу спальню. Захотелось сделать отдельные гардеробные: мужскую и женскую. Пойдем, я все тебе покажу.
Более благодарной публики, чем моя сестра, просто не существует. Настя изумленно вертит головой, уточняет детали, дает ненавязчивые советы и хвалит наш с Арманом вкус — все это выглядит не наигранно, по-настоящему.
По-моему, так и должны поступать близкие люди. Я… только учусь распознавать все эти признаки. До недавнего времени у меня вообще не было подруг. Ни одной.
Только Аня.
Сейчас понимаю: я всю свою жизнь даже с Настей не сближалась осознанно, будто боялась, что родная сестра будет против такой дружбы.
После осмотра главной спальни, детской Лии, кабинета Армана и еще трех комнат для гостей, мы спускаемся на первый этаж по белоснежной лестнице и заканчиваем мини-экскурсию в кухне-гостиной.
— Все очень красиво… и богато! — Настя смущенно улыбается. — Тебе, наверное, не терпится переехать?
— Да, поскорее бы, — постукиваю острым носком туфли и рассматриваю керамогранит под белый мрамор. Выглядит он гораздо эстетичнее, чем смотрелась бы паркетная доска, на которой настаивала я. Хорошо, что Арман с Ольгой, нашим дизайнером, меня переубедили.
Мы подходим к высокому окну, за которым совсем скоро, в мае, с прилегающей к дому территорией начнет работать ландшафтный дизайнер.
— И когда же вы переедете? — интересуется сестра.
— Не знаю, если честно. Всю мебель и текстиль заказали, но, сама понимаешь, сейчас с поставками туго. Все приходится ждать, это очень долго. Да и Лия ведь посещает сад во дворе нашего дома.
— Да, она рассказывала, что там есть мальчик, который ей нравится.
— Это Федор, — закатываю глаза, подтверждая. — Кажется, у нас первая любовь… Здесь в Барвихе тоже есть детские сады, в том числе частные, но надо смотреть. Я отложила решение этого вопроса на сентябрь, надеюсь, к тому времени основная часть интерьера уже будет на своем месте…
— Здорово! — Настя искренне радуется и, смутившись, теребит собранные в хвост волосы. — Жаль, что я не смогу тебе помочь…
— Ничего страшного, — вдруг приглядываюсь к ней. — Кстати, почему?
— Я… беременна, — мило улыбается.
— Боже, Настя, моя дорогая. Как я за тебя рада! И за Артема, конечно, тоже! — я чувствую легкое покалывание во внутренних уголках глаз.
Они так мечтали о ребенке, столько старались, и просто не верится, что беременность все-таки случилась.
— Срок пока небольшой, и, сама понимаешь, мне уже даже не тридцать, поэтому мы никому не рассказываем. Особенно в Шувалово… Там сейчас не лучшие времена, все из-за ситуации с Генри.
— Я понимаю... Это ваше право! Расскажете, когда посчитаете нужным, и спасибо, что ты поделилась со мной. Такая радостная новость!.. Мне не верится! — ловлю слезы счастья кончиками пальцев.
Пока едем обратно, Настя делится внутренними ощущениями и страхами, я внимательно слушаю, не нагружая ее новыми и стараясь не говорить лишнего. Это еще одно правило в формуле близких отношений, которое я для себя вывела.
— Кажется, тебе звонят, — первой замечает Настя.
— Да, — отвечаю, пока тянусь к кнопке на панели. — Это Лия. Отец подарил ей телефон раньше, чем мы договаривались.
Я, наверное, даже в чем-то понимаю Адама. Чтобы связаться с дочерью, ему все время приходилось звонить мне или Ангелине.
— Мамочка! — в салоне раздается звонкий голос.
Настя отпускает короткий смешок.
— Привет, Лия, говори.
— Мамочка! Ты меня слышишь?
— Ну конечно!
— Мы уже сходили в парк и вернулись домой, а Ангелины еще нет.
Няня, зная, что сегодня у Лии запланирована прогулка с отцом, отпросилась съездить к сестре.
— Ничего страшного. У Ильи Дмитриевича есть ключи. Попроси папу, чтобы он зашел к нему и все объяснил. Я буду через полчаса.
Вдруг слышатся какие-то помехи, которые сменяются детским смехом. Пространство заполняет густой низкий голос:
— Да, слушаю.
Я останавливаюсь на перекрестке и резко
