решил, что мне непременно будут отказывать? — смущаюсь от такого признания.
— Я так не решил. Всего лишь устраняю проблему еще до ее возникновения.
— Я так и поняла, — недовольно киваю.
— Не сердись, Катерина Антоновна. — Арман опускает руку на мое колено и легонько его сдавливает. — Есть проекты, куда можно попасть только по протекции. Я как продюсер об этом знаю, поэтому предложил твою кандидатуру. Будет несправедливо, если роль достанется менее талантливой актрисе лишь потому, что я в нужный момент решил промолчать.
— Хорошо, — со скрипом соглашаюсь. — Спасибо.
Может, это и прекрасно: мужчина, умеющий принимать такие решения?..
Хочу поднять голову, чтобы оставить короткий поцелуй на его щеке, но мое лицо обхватывает мужская ладонь, а губы бережно, но уверенно и крепко целуют…
У меня новая жизнь. И я в ней играю главную роль — свою.
Слава богу, успеваю поправить макияж.
Ресторан, в который нас привозят, оказывается огромным прозрачным шатром на набережной. Официант галантно провожает нас к столику, убирает табличку «Забронировано», и мы неспешно располагаемся.
Сначала чувствую, как все вокруг смотрят на нас, потом даже перешептываются, сплетничают. В целом я привыкла к слухам, но чуть позже приходит осознание, к чему все это.
Обернувшись, даже разочарованно вздыхаю.
В центре шатра за накрытым блюдами столом — Шуваловы-Бельские.
В полном составе и при параде. Мама, папа, Аня, улыбающийся мне Генри.
Александровы и Григоровичи тоже здесь.
Отец стремительно направляется к нам, я паникую.
— Катюша, — папа смотрит на меня как-то странно. Замечает Багдасарова, и на его лице проносится весь спектр эмоций: от искреннего удивления до сдержанного одобрения. — Арман!.. Дорогой!.. Какая приятная встреча!..
Глава 35. Катерина
Конечно, я не чувствую себя довольной, когда мужчины обмениваются рукопожатием и быстро организовывают наш «переезд» за стол в центре зала.
— Ты ведь не против? — запоздало спрашивает Арман.
Я вместо ответа улыбаюсь и забираю сумочку.
Горло сковывает, словно цепями, а яркий свет бьет по глазам. Есть ощущение, что перед показом весь киношный бомонд решил поужинать именно в этом ресторане: мы все еще находимся под прицелом любопытных глаз, и это беспокоит.
Я поправляю изящное платье. Арман подбадривает, приобнимая за талию, пока ведет на наши новые места.
Это, безусловно, приятно — быть под защитой.
Расслабиться не получается, будто это не моя семья, а какие-то чужие люди. Правда, это впечатление проходит, когда чмокаю маму в щеку и улавливаю тот самый аромат дорогой пудры. Сердце дребезжит, я едва успеваю смахнуть слезинку, чтобы она меня не выдала, и сжимаю теплую, сухую руку.
— Привет, мам.
— Привет, Катюшенька, — она тоже расчувствовалась. — Рада вас видеть, Арман.
— Алла Михайловна, выглядите великолепно. Я все думал, кого же мне напоминает блистательная Катерина?.. — Багдасаров делает сдержанный комплимент.
— Ох, спасибо!..
Отец коротко прижимает меня к себе, а я вдыхаю запах театрального грима. Снова ловлю ощущение ностальгии.
Да, я пытаюсь быть самостоятельной единицей в творческих кругах, иметь вес и собственное мнение, но иногда… иногда хочется стать просто девочкой и навестить родительский дом.
Это мое детство, моя история. Моя жизнь.
А тут еще аромат яблок…
— Привет, красотка! — Генри поднимается и по-медвежьи нахраписто сдавливает мои ребра. При этом выглядит гораздо хуже, чем обычно: похудел и как-то осунулся. — Ни фига ты мужика отхватила! — басит мне на ухо.
Все, конечно, слышат.
Смеются.
Генри вообще больше всех меня беспокоит. Я ведь предлагала сыграть ему в фильме, он отказался. Зло заявил, что от Варшавского ему ничего не надо. При этом ни одной достойной роли брата за этот год не припомню… И что это? Глупость или характер? Не знаю.
Киваю Мише и, как обычно, чем-то недовольной Евангелине, тепло улыбаюсь Насте и Артему.
Аня…
Аню… игнорирую.
Просто не хо-чу.
Долгие раздумья помогли наконец-то понять: скорее всего, это пресловутая сестринская зависть. Аня ведь всегда намеренно принижала мои внешние данные, даже обижала, прекрасно осознавая, что делает.
Ну а ситуация с Адамом — это вообще за гранью.
О чем тут говорить?..
— Все в порядке? — спрашивает Арман, склоняясь надо мной.
— Да, — киваю, окинув беглым взглядом присутствующих.
Он хмурится, а потом еще раз приближается:
— Раз уж мы оказались здесь и нас заметили, предлагаю выйти на премьеру вместе. Как ты на это смотришь?
— Я… не знаю… — шепчу.
— Подумай об этом, Катерина, — говорит, подмигивая, и обращается к отцу: — Антон Павлович, а что там со «Старинной сагой»? Мы ждем вторую часть. Обсуждали это недавно с линейными продюсерами.
Папа откидывается на спинку стула и довольно улыбается. Выглядит, как всегда, безупречно: атласный черный пиджак блестит, сорочка под ним сияет белизной, а платок вместо галстука подчеркивает неординарность. Темные волосы уложены в идеальную прическу, густые черные брови ровно подведены, как и бакенбарды.
— Снимаем, Арман, снимаем, — вальяжно отвечает. — Работа ведется масштабная, одни декорации только чего стоят — сам понимаешь!.. Сейчас ведь по старинке никто не трудится. Всем компьютерные технологии подавай.
— Вот за что люблю ваши фильмы — так это за реалистичную картинку, — Багдасаров кивает официантке, которая щедро льет в его бокал марочное красное вино. — И правда, таких фильмов мало.
— Тогда жду тебя на съемочной площадке, — отец воодушевляется. — И у нас в Шувалово, конечно же, тоже, дорогой друг. Пообщаемся, раскурим сигары, а Катя пока с мамой и сестрами пошепчется.
— Обязательно приедем. И буду ждать вас с ответным визитом у себя.
Скрипящий звук отъезжающих ножек стула кажется слишком громким. Аня поднимается и, бросив салфетку на белоснежную скатерть, зло произносит:
— Что-то есть расхотелось. Пойду прогуляюсь…
— Пух… — зовет меня Генри, глядя ей вслед.
Снова это прозвище: глупое, дурацкое, обидное — оно никогда мне не нравилось. Я терпела, терпела, это было что-то вроде нежелания вступать в открытый конфликт, и только сейчас до меня дошло: со мной так нельзя!.. И Аня прекрасно понимала, что задевала меня. Особенно после родов, когда я искренне ненавидела каждый лишний килограмм на своем теле.
Я ошпариваю брата взглядом, словно крутым кипятком.
— Прости, — хмурится он.
Мне приносят грин-салат и белую рыбу, без энтузиазма в ней ковыряюсь, пока папа с Арманом обсуждают кого-то из Фонда кино и конкурсный фильм, просмотр которого нам предстоит.
— Кстати, хотел спросить, — Арман поглядывает
