Реброва должна была сыграть главную роль, эта Катька постоянно захаживала к режиссеру в кабинет! В одном халате, представляешь?.. Чем уж они там занимались — все ведь понятно.
— А его жена что?
— Терпит все, бедняжка. Это же Шувалова-Бельская! Попробуй скандал подними, за нее папашка вступится.
— Я, кстати, отправила Антону Павловичу свои пробы… — голоса отдаляются.
Девицы оставляют меня одну, а я дрожащей рукой открываю дверцу и, ничего не соображая, направляюсь в зал.
Слава богу, Варшавских в холле уже нет.
— Все в порядке? — Арман идет ко мне навстречу.
Я смотрю на Евангелину. Ну ты у меня попляшешь!..
— Все в порядке, — киваю. — Давай поедем на премьеру. Вместе.
*
На улице гроза с дождем.
Мы долго стоим в пробке перед парадным входом с красной дорожкой, а потом, когда вспышки фотокамер ослепляют, а овации толпы не умолкают, Арман крепко обхватывает мою ладонь и помогает подняться по бесконечному лестничному пролету Зимнего театра, на вершине которого мы даем небольшое интервью, избегая вопросов, касающихся наших отношений.
— Без комментариев, — отвечает Багдасаров довольно жестко и многозначительно сжимает мою талию.
В здании оперативно проходим аккредитацию, попутно общаемся с миллионом знакомых и коллег, не забывая обсудить их друг с другом. К началу премьеры я более-менее прихожу в себя от подслушанного разговора, но неожиданно в киноконцертный зал заходят Адам с Ириной, а вернее, актрисой, которая исполняет ее роль, и весь мой дзен в этот миг разлетается на мелкие осколки.
Глаза Варшавского тут же находят меня. Не знаю, что там в них, потому что отворачиваюсь и чувствую на себе еще несколько сотен самых разных взглядов. Какие-то из них колючие, брезгливые, какие-то оценивающие, иногда даже жалостливые.
Последние безмерно раздражают.
Меня не надо жалеть.
Я красивая, успешная молодая женщина. Рядом со мной мужчина, который владеет крупным телевизионным бизнесом.
Наша с Адамом история точно не о том, как бывшая жена осталась не у дел. И, конечно, я все понимаю, да… но меня вновь накрывает какой-то безысходностью. Я злюсь на него и ничего не могу с собой поделать.
Любить и одновременно ненавидеть — ужасная комбинация. Увы, мне не подходит.
Возможно, это шутка организаторов или, что скорее всего, попытка раздуть скандал, потому что Варшавские устраиваются в креслах прямо за нами. Я даю себе время остынуть, но успокоиться не могу. Зло смотрю на пятую по счету молодую актрису, которая делает вид, что снимает селфи на нашем фоне. Уверена, во всех пабликах будет что посмотреть и что обсудить уже сегодня вечером.
Меня, оказывается, и так все обсуждают!.. Глупые, завистливые сплетни злой паучихи Евангелины расползлись паутиной по Москве.
После недолгого представления картины и съемочной группы гаснет свет.
У меня дежавю, избавиться от него невозможно.
Много лет назад мы уже были в такой ситуации, здесь же. Я потираю горящую шею, сглатываю ком, застрявший в горле. Едва сдерживаю слезы. Арман расценивает мое ерзанье, как намек на то, что мне холодно и, не отрываясь от экрана, крепко обнимает. Я тону в аромате его туалетной воды и пытаюсь сосредоточиться на картине. Снова чувствую себя защищенной.
Это фильм о Великой Отечественной войне.
Прекрасная, тонкая работа режиссера и оператора, с отличным кастингом и высококлассными спецэффектами. Я вздрагиваю от выстрелов, взрывов, каждой хлесткой фразы, сказанной фашистами, и заставляю себя не думать о том, что происходит позади.
Где-то через полчаса мой телефон вибрирует. Не вынимая его из сумочки, проверяю. Это может быть няня, но нет: сообщение от Адама.
«Выйди, пожалуйста. Поговорим».
Я инстинктивно выпрямляюсь и остаюсь на месте.
«Пожалуйста, Катя».
«Пожалуйста, Катя»приходит с разницей в пять – семь минут. Снова и снова.
Я напряженно мотаю головой, откидываясь на спинку кресла.
Плачу, тихонько всхлипывая, благо тема кино позволяет.
Плачу от обиды за себя и за дочь. Обещаю, что все исправлю и сотру Реброву в порошок.
Весь флер премьерного фильма пропадает, и до самых титров я никак не могу поймать нить повествования, которую так искусно сплел талантливый сценарист, что не мешает мне вместе со всеми аплодировать стоя в течение десяти минут.
Все начинают расходиться.
— Адам, привет, — сухо здоровается Багдасаров.
— Добрый вечер, — до ушей доносится напряженный голос.
— Может, уедем отсюда, Катя? Не будем оставаться на обсуждение? — Арман сзади обнимает меня за плечи и дружески приветствует знаменитого телеведущего, который все это время сидел перед нами. — Хотел познакомить тебя с частью своей семьи. Они живут в Красной Поляне, останемся сегодня у них, дом большой, места хватит.
Я оборачиваюсь, цепляя взглядом серый пиджак.
— Хорошо, — облизнув губы, быстро соглашаюсь. — Давай… давай уедем. Только сейчас.
— Пойдем, — Арман подталкивает меня к проходу.
Мы пересекаем фойе и минуем пост охраны. Повсюду много людей, но я устаю отслеживать интерес к нашей паре. Просто хочу побыстрее отсюда выбраться и… как-то забыть.
— По-моему, отличный фильм, — делится впечатлениями Арман, подавая мне ладонь. — Уверен, что-нибудь возьмет, но это только первый день, остальные конкурсные работы будут не хуже.
Красное лестничное покрытие скользкое от дождя, который за время просмотра превратился в изморось. Я переставляю ноги, стараясь не зацепиться каблуками.
— Да, отличный, — отвечаю тихо. — Мне понравился.
Мелкие капли хорошо охлаждают лицо и душу.
— Катя, — доносится сзади, когда мы достигаем последнего пролета. — Погоди.
Я оборачиваюсь и вижу, что к нам направляется Варшавский. Его движения резкие, тело напряжено, а на серьезном лице непроницаемая маска.
— Он, наверное, по поводу Лии, — испуганно смотрю на Багдасарова. — Я сейчас подойду.
— Хорошо. Подожду тебя в машине. Только не задерживайся. — Арман набрасывает мне на плечи свой пиджак и уходит.
Я не выдерживаю.
Не выдерживаю, потому что слишком живы внутри воспоминания о том, как я бежала за Адамом по этой же самой лестнице и ни о чем таком не думала. Они тлеют в груди и беспокоят.
— Чего тебе?
— Катя, не делай глупостей, — бывший муж встает рядом.
— Каких еще глупостей? — взрываюсь. — Каких глупостей, Адам?
Он хватает меня за локоть и прижимает к себе.
В центре вечернего Сочи в свете ночных огней.
Только это не сказка.
Я — в чужом пиджаке. Он — чужой муж.
— Не делай глупостей, Катя. Я тебя прошу.
— Ты меня сейчас позоришь, Адам. Как ты этого сам не понимаешь? — пытаюсь
