в воображении возможность разочарования. Вы называете это жизнью, потому что не знаете другого состояния.
— А ты?
— Я и есть другое состояние.
— Ты не лечишь их раны, помойный опарыш, ты просто стираешь их вместе с ними.
— Если раненый и рана неразделимы, разницы нет, разве ты не согласен?
Северин посмотрел на безликие фигуры. Одна из них была ниже остальных, это был ребёнок. Он держал за руку женщину, но пальцы их не сжимались. Они лишь соприкасались.
— То, что люди называют милостью Бездны — это конец всякой необходимости просить об этой милости.
— Покой, который невозможно отвергнуть, — на выдохе сказал Северин, блуждая меж безликих, — это называется властью.
— Власть существует лишь в мире тех, кто обладает индивидуальностью, в мире тех, кто устремляется от Единого, а не стремится вернуться к нему.
— Эти души лишены всякой возможности возразить тебе, белый бог. Если бы ты дал им возможность говорить, они бы сразу сказали тебе, что думают обо всём этом, — он окинул рукой пространство, окружающее его.
— Им это не нужно.
Северин усмехнулся.
— Какой удобный порядок!.. Все, кто мог бы обвинить тебя, лишены такой возможности.
— Ты думаешь, будто возможность обвинять обладает ценностью само по себе?
— Оно хотя бы доказывает, что обвинитель ещё существует и у него есть собственные устремления.
— Существование само по себе? Оно не является добродетелью, — возразило божество.
— Отсутствие существования тоже.
Безликие люди повернули головы к Северину — тысячи одинаково гладких лиц уставились на него и заговорили все разом, не взирая на то, что рты на их лицах отсутствовали. Хор голосов был оглушительно громким.
— Ты защищаешь индивидуальность, но твоя собственная наполнена болью, — сказали они, — ты даже называешь боль своим собственным именем и боишься, что без неё перестанешь быть собой. Боишься, что перестанешь существовать, ведь ты однажды уже проходил через это.
— Всё верно! — зарычал Северин, скалясь на людей, — Но я боюсь лишь конца, за которым будете вы!..
Белое пространство снова изменилось. Северин увидел площадь и день собственной казни. Она была пуста, если не считать двух фигур: один человек стоял на коленях перед серебряной чашей, молодой, с руками, связанными за спиной. На нём была разорванная княжеская одежда. Кровь стекала с рассечённого горла. Другой стоял рядом в белых одеждах. Это был Варенций. Северин наблюдал собственную смерть со стороны.
— Ты помнишь каждое мгновение этого дня, — сказала Бездна, — Холодный металл у шеи, слёзы Альрика, голос и лицо Варенция. Ты несёшь эти скорбные мгновения внутри себя и называешь их памятью, словно сохранение и культивация боли внутри тебя возвышает ее как нечто сакральное.
Палач приставил клинок к горлу живого Северина.
— Если я заберу их, эти воспоминания, что останется? — спросила Бездна.
Северин увидел, как кровь наполнила серебряную чашу. Колени умирающегося Северина ударились о камень. Лёгкие попытались втянуть воздух через разрезанное горло, мир сузился до красного пятна на белой ткани. Затем тело упало и почти сразу из него поднялась душа. Не белая нить, какой Северин видел души позднее, после возрождения в качестве вампира, а тёмная, с сохранённым лицом, яростью и страхом. Под площадью открылась Белая Бездна. Северин увидел её так, будто смотрел изнутри собственной души после смерти.
Душу потянуло туда, где не существовало ни расстояния, ни времени, ни возможности повернуть назад. Вокруг неё начали исчезать воспоминания. Сначала самые слабые: вкус вина на зимнем пиру, имя старой служанки, цвет неба над Серым рубежом. Потом более глубокие: лицо матери, голос отца… Но Бездна не взяла душу.
По ней прошла тёмно-красная трещина, похожая на рану, рассекающую серебряного волка Дорнов. Кровь, оставшаяся в мёртвом теле, отозвалась на иной зов и древняя связь струной натянулась между плотью и душой. Его собственная кровь удержала его от исчезновения и душу выбросило обратно. Северин увидел, как она упала в мёртвое тело и как открылись его теперь уже кроваво-красные глаза.
Видение закончилось.
— Ошибка Варенция заключалась в том, — сказала Бездна, — что он не знал истинной природы крови Дорнов, воспринимая миф о вашем прошлом слишком буквально.
Северин посмотрел на собственные ладони. Кожа снова стала бледной, пульс исчез.
— Моя кровь… — задумчиво бормотал вампир.
— Я и род Дорнов связаны теснее, чем ты можешь себе представить, ведь даже сами Дорны не подозревали, что именно они делают, принося собственную кровь в жертву.
Белизна потемнела по краям, а безликие души исчезли. Вместо них возникли двери — сотни дверей стояли прямо посреди пустоты. Каменные, деревянные, железные, костяные и двери из таких материалов, которые Северин просто не мог определить. Одни были отмечены родовыми знаками, другие — словами забытых языков. Некоторые из них обвивали корни. За иными просачивался красный, пугающий свет. Несколько дверей были разбиты, но большинство дверей были закрыты белыми печатями Бездны. Северин подошёл к ближайшей — на ней был вырезан волк Дорнов, но изображён он был иначе. Вместо рассечённой головы, которая стала гербом позднее, на ней был изображён целый зверь, идущий по кругу из тёмных звёзд.
— Что это?
— То, что было до меня, — медленно произнесла Бездна.
— Это пути мёртвых, о которых говорила мне старая ведьма из склепа, — понял князь.
— Всего лишь ошибки прежнего мира.
Северин коснулся двери. За ней зашептали голоса, словно бы пленники Нарушителя Цикла, но то были другие голоса. Очень старые.
— Когда-то души после смерти не были обречены на единый исход, они выбирали собственные пути, — сказала Бездна, — Кровь вела к крови. Клятва — к клятве. Умершие короли оставались в своих усыпальницах, наставляя молодых наследников. Воины возвращались на места сражений, не в силах оставить своё ремесло, и восставали из мёртвых, неся хаос и разрушение союзникам и врагам. Матери не покидали детей и преследовали их во снах, сводя с ума. Убитые следовали за убийцами. Каждый мёртвый считал, что он имеет право на продолжение. Это были тёмные времена Эрелона, хоть он тогда ещё и не носил этого имени.
За одной из дверей раздался такой грохот, будто тысячи рук ударили в камень одновременно.
— Живые называли это священным порядком, пока не-мёртвые были немногочисленны, — продолжила Бездна, — Потом умерших стало больше, чем живых. В каждом доме говорили поколения голосов, на каждом поле брани присутствовала воля тех, кто погиб на нём. Короли не могли умереть и продолжали править через наследников. Старые обиды не исчезали, убийства никогда не заканчивалось одним телом — убивали и семьи убитых, чтобы те, вернувшись, не рассказали им, кто совершил злодеяние. Дети рождались, и с памятью и помощью предков сходили с ума прежде, чем учились говорить.
Белая печать на
