о чем я говорю.
— Ты просто фанатик, Норр, ты был им при жизни, и остался в посмертии, только и всего!
— Если я фанатик Белой Бездны, то ты, выродок, фанатик лжи! — прокричал он и крик его был неестественно громок.
Норр указал на чёрные стены:
— Но когда ты забирал первые души, то говорил себе, что спас их от Бездны, да?! — он ехидно скалился, — а потом понял, что их можно использовать! Каждый голос в твоём клинке делал его сильнее, а каждая память убиенного стала твоей собственностью! Ты быстро перестал спрашивать, хотят ли спасённые твоего спасения. Ой, погоди-ка, а ты вообще кого-нибудь спрашивал?! — он широко раскрыл глаза и рот, комично прикрыв его ладонью.
Души, запертые в Нарушителе, разом навалились на Северина с бранью за то, что он заточил их здесь, в этом ужасном месте. Среди всех он увидел солдата — того самого, который при осаде Дорнхольда молил о пощаде в темноте западного коридора.
— Ты! — Северин указал на него, — Как можешь ты говорить мне что-либо после того, как пришёл в мой дом с огнём и мечом?!
— Я заслужил смерть, но не это!.. — спорил он, обречённо заламывая руки.
Северин знал, что спорит с видением, с иллюзией, которую наложила на его разум Белая Бездна, но понимал, что в ней есть и доля истины — души в Нарушителе день и ночь взывали к справедливости и требовали освободить их. Но такой ли свободы они ждут — это другой вопрос. Тогда Северин произнёс без всякого оправдания в голосе следующее:
— Я удерживаю вас, потому что ваши души делают мой клинок сильнее. Потому что каждая из вас отнята у Бездны. Потому что ваши души, запертые здесь, уничтожают её порядок. Я делаю это не потому, что обещал вам свободу. И я продолжу делать это, если потребуется.
— Тогда чем ты лучше меня? — спросила Бездна голосом сотника Келля.
— Ничем, — коротко ответил Северин, — такой ответ ты хотела услышать? Ничем!
— Я хотела, чтобы ты перестал называть ужас, на который обрекаешь души, спасением, — голос ее теперь исходил из железных стен, — Ты не освобождаешь их, Северин Дорн, мой проклятый князь, ты просто делаешь то, что способно ранить меня. Ты не защищаешь мир от меня, ты убиваешь невиновных, обращая их души в собственную силу.
— Да… — опустив глаза, согласился Северин.
Железный мир содрогнулся. Белая трещина появилась высоко над заключёнными душами. Из неё хлынул мягкий свет. Люди подняли головы и некоторые тут же потянулись к нему.
— Я могу прекратить всё это, — сказала Бездна.
Свет опустился ниже. Прецептор Норр первым встал под него — его тело начало становиться прозрачным.
— Открой клинок и выпусти их.
Северин почувствовал Нарушитель Цикла как собственную руку. Где-то в материальном мире его пальцы всё ещё сжимали рукоять. Он мог ослабить волю и позволить белому свету пройти внутрь, мог выпустить их всех.
— Они перестанут страдать, — сказала Бездна нежным голосом матери, — Они перестанут ждать, перестанут просить, перестанут быть пленниками.
— Потому что перестанут существовать, проклятая ты тварь.
— Да, — без всяких уловок ответила Бездна.
— О, вижу, ты перестала лгать, — горько усмехнулся Северин.
— Теперь мне незачем лгать. Ты достаточно узнал, чтобы услышать правду.
Северин почувствовал усталость, от которой за бытность свою вампиром успел забыть. Она вернулась вместе с памятью о теле: серебряные ожоги, раны, голод, голоса, которые не замолкали ни днём, ни ночью. Дорнхольд, наполненный мертвецами. Дети, ожидающие решения о своём будущем, Альрик в северной башне. Арвед, связавший свой дом с проклятым князем… Варенций, корона, будущие армии — тысячи душ, которые придётся убить или потерять.
Белая Бездна снова обрела лицо его матери — она стояла среди пленённых душ и протягивала ему руку.
— Отдай мне клинок, мой мальчик…
— И что тогда будет со мной?
— Ты последуешь за ними. Твоя боль исчезнет раньше, чем ты успеешь понять это, — она обвила его грудь нежными руками, состоящими из самого белого света, оказавшись за спиной, — идём со мной, храбрый князь, ты так свирепо сражался — теперь тебя ждет заслуженный покой в моих объятиях.
— А что Дорнхольд и остальные? — спросил князь, едва сопротивляясь.
— Камень разрушится, не в силах противостоять времени. Заброшенные крепости превращаются в руины быстрее, чем ты думаешь, Северин Дорн. Дети проживут столько, сколько им было отпущено, а затем придут ко мне, как и Арвед Керн, как и Альрик, как и …Варенций.
— Я должен был отомстить ему, должен был восстановить справедливость! — вампир попытался освободиться из объятий Бездны, но у него едва получалось.
— Наказание сохраняет связь между преступлением и памятью. В моих объятиях нет ни того, ни другого. Только покой…
Северин посмотрел на протянутую перед собой руку. Она была такой, какой он помнил её в детстве, а на безымянном пальце было серебряное кольцо с маленьким чёрным камнем. А на камне, в самом центре, отражалось лицо его собственной матери. Он вдруг понял кое что и прищурился, сосредотачиваясь на этом, чтобы не упустить ценную мысль.
— Ты знаешь её лицо, — сказал он, — ты носишь его в своей собственной памяти…
— Да, оно находится во мне как часть меня.
— Значит, она не исчезла полностью?
Северин ощутил колебания Бездны, которые явно свидетельствовали о том, что он нащупал нужную ему нить, за которую следует дёрнуть посильнее.
— Форма… сохраняется.
— Это память?
— Скорее след, след былого бытия… — женский голос стал приобретать индивидуальные черты, которые тут же выразились в интонации, а если быть точнее, в наличии сомнения.
— Но ты сохраняешь возможность повторения индивидуальности, ведь так? — не отступал проклятый князь.
— Чем же это отличается от памяти о ком-либо? Так и ты, как и любой человек, помнишь других людей, их лица и голоса, их повадки.
— Но эта память принадлежит тебе, ведь ты отбираешь ее у души, завершившей своё существование в живом теле.
— Всё завершённое принадлежит мне, ибо оно стремится слиться с Единым, завершив своё существование во множественности форм.
— Вот ты и произнесла то, что я так ждал, — он улыбнулся.
Лицо матери стало обеспокоенным.
— Какую?
— Ты не прекращаешь муки, ты присваиваешь их себе! Ты питаешься ими! Вот почему твой голод так одолевает тебя, — он одним рывком стряхнул с себя руки Бездны, — Ты питаешься страхом, болью и горем погибших людей! Вот почему ты сильнее всего недовольна, когда душу насильно убиенных себе забираю Я! — он стукнул себя в грудь кулаком и расхохотался, задрав голову — и смех его звучал безумно.
— Ты нашёл разницу, которую видит только тот, кто отделён от Единого, — она пожала плечами.
— Ты
