все люди услышали твою историю».
Сначала он обалдел, а потом, просияв, улыбнулся своей фирменной улыбкой: «Здорово! Я с удовольствием».
После этого никто не мешал мне собирать вещи, и я без проблем покинул общежитие.
После моего переселения Хоупо взял тушь, бумагу и вывел на ней каллиграфическим почерком «Павильон духовного поиска» и повесил у входа в комнату.
Спустя пару дней он позвонил мне в два часа ночи.
– Чем занимаешься? – спросил он.
Я понял, что звонок неслучайный.
– Говори, что случилось?
– Я только что…
Я догадался, о чем он собирается мне рассказывать, но у меня не было ни сил, ни желания это слушать.
– Спокойной ночи.
Он сразу завопил:
– Не вешай трубку!
Засыпая, я еще успел услышать его возбужденный всхлип:
– Не хочу, чтоб молодость прошла впустую!
На занятиях я появлялся редко, но был в курсе всех последних проделок Хоупо: три новые девочки за неделю, драка в ресторане, исполнение собственных песен с университетской кафедры. Кроме того, однажды он поцеловал какого-то парня на глазах у всего общежития и после этого, как обычно, повторил: «Хочу жить на полную катушку!»
В конце концов декан не выдержал и позвонил родителям Хоупо. Однако его отец, уважаемый преподаватель английского в горной деревушке, выслушав его жалобы, только рассмеялся.
На мой взгляд, он, возможно, видел в сыне продолжение самого себя и хотел вместе с ним заново пережить самые сладостные мгновения молодости.
Тогда декан почему-то решил, что я по-дружески смогу наставить Хоупо на путь истинный, и обратился ко мне: «Я, конечно, все понимаю, молодо-зелено… но не до такой же степени! Ты парень умный и сам догадываешься, чем это все может обернуться. А до него не доходит».
Конечно, добрый декан был прав. Однако я знал, что увещевания бесполезны, Хоупо не станет меня слушать. Конечно, мы с ним дружили, но, возможно, как раз потому, что были совершенно разными людьми и никогда не лезли друг к другу с советами.
Однако Хоупо вновь всех удивил.
Он вдруг успокоился. Как ни странно, произошло это из-за девушки. Звали ее Ван Цзыи.
В общежитии все знали Ван Цзыи, но не потому, что она была особенно хороша или отличалась какими-то талантами. Все дело в том, что, по слухам, ее отец был секретарем городского комитета Коммунистической партии. Никто не осмеливался спросить у нее об этом лично. Правда, университетские преподаватели всегда относились к ней с пиететом.
Близких друзей среди студентов у нее не было, однокурсники прозвали ее «дочь секретаря». Она казалась то ли застенчивой, то ли высокомерной. Ван Цзыи всегда держала голову чуть набок, словно не хотела ни с кем встречаться взглядом. Они с Хоупо принадлежали двум разным мирам. Люди из мира Ван Цзыи ожидали, когда унаследуют власть от родителей или могущественных семей, с отпрысками которых им суждено было породниться. Ровесники Ван Цзыи видели в ее образе жизни нечто затхлое и старомодное, что не мешало многим ей завидовать.
И такая девушка стала подружкой Хоупо.
Сначала эта любовная связь меня удивила. Но потом я кое-что понял. Некоторым людям удается совершить прорыв в так называемый новый мир, но они всегда будут оглядываться назад и оценивать свою новую реальность по тем правилам, по которым привыкли жить и они, и их родители. Даже если вы с трудом прокладываете себе дорогу в новую жизнь, вы остаетесь связаны правилами старой. Люди, которые вились вокруг Хоупо, не понимали, что он никогда никого не приведет в обещанный светлый мир, потому что оставался плоть от плоти того старого мира. Думаю, сам Хоупо об этом тоже не догадывался.
А потому, поразмыслив, я так и решил, что ничего удивительного в их связи не было. С точки зрения Хоупо, их отношения доказывали, что он полностью порвал с деревенской жизнью, а девушка бунтовала против наскучившего мира ее родителей. И никто не подумал, что Ван Цзыи была еще большим мятежником, чем Хоупо. Говоря по правде, каждый, кто приходил в «Павильон духовного поиска», знал о свободе намного больше его самого.
С тех пор как Хоупо влюбился и Ван Цзыи переселилась в его комнату в общежитии, поток гостей почти иссяк. Многие шептались, что перестали приходить из-за Ван Цзыи, которая своим снобизмом и старомодным воспитанием портила их свободные вечеринки. Но в глубине души они, скорее всего, понимали, что Ван Цзыи всего лишь помогла им увидеть, каким был Хоупо на самом деле.
В то время у меня тоже появилась поклонница. Ее звали Чжан Цзинъи. Она вышла из того же мира, что и Ван Цзыи, – ее отец был начальником городского Отдела культуры. Она вырезала и собирала мои стихи и рассказы, опубликованные в газете.
Как только я переехал в арендованную комнату, она явилась туда без приглашения. Нам особенно не о чем было разговаривать, но казалось, что ей это и не нужно: сверкая глазами, она внимательно оглядывала все вокруг. Цзинъи вскоре ушла, а после обеда вернулась и принесла с собой одеяло, москитную сетку, курильницу для благовоний и кисть. Протестовать было поздно. Не успел я и глазом моргнуть, как девушка разложила и расставила все по местам, словно так и полагалось.
И только после этого она села и начала говорить: «Папа считает, что главное не родители, не семья, не происхождение. Главное – способности. Если человек умный и талантливый, он всего добьется сам и прославит свою семью. Папа сказал, что девушке нужно быть очень осмотрительной при выборе мужа». То есть суть сводилась к тому, что отец посоветовал ей искать талантливого парня.
Мне сразу было понятно, к чему она клонит. Я всегда считал себя человеком прагматичным и довольно расчетливым, но от ее сентенций даже меня стало клонить в сон. Если судить с житейской точки зрения, мне следовало бы вцепиться в нее обеими руками. Цзинъи ведь и правда казалась хорошей девушкой – скромной, бескорыстной, благовоспитанной. В конце концов, она всего лишь хотела следовать традиционным устоям и думала не о своем удовольствии, а о благе семьи. Но пока я слушал ее журчащую речь, мне стало так тошно, что пришлось выдумать какой-то нелепый предлог, чтобы выпроводить ее.
Когда Цзинъи ушла, мне внезапно захотелось позвонить Хоупо и позвать его выпить. Наверное, для проницательного взгляда мы с ним составляли забавный контраст: он думал, что живет ради того, чтобы бунтовать против правил, а сам неукоснительно им следовал; а я мечтал жить «как положено», но сам то и дело нарушал многочисленные запреты.
В конце концов я передумал ему звонить. Почему – не знаю. Иногда мы сами не понимаем, зачем поступаем так или иначе. Я
