улыбался. Однажды, когда я шел на интервью мимо каменоломни, то увидел, как субтильный Хоупо заносит над головой тяжелый молот и обрушивает его на огромный камень.
Я был так поражен, что сразу подбежал к нему.
– Так вот ты чем занимаешься?!
Хоупо лоснился от пота. Голову он обвязал полотенцем, чтобы не напекло, как это делают крестьяне.
– Я не хочу жить в их гребаном мире, понимаешь? Думаешь, я не смогу? Они считают себя культурными, образованными, а шарахаются от собственной тени. Все они боятся ручки запачкать. А я вот могу быть любым – каким захочу. Могу быть утонченным и трепетным, а могу опуститься на дно и испачкаться, если нужно. И плевать, что они будут считать меня хуже себя, – все это он проговорил со своей открытой улыбкой и детским смешком.
Если, столкнувшись с трудностями, ты пасуешь перед ними, тебя начнут высмеивать. Но если тебе хватает упорства и терпения противостоять им, тебя станут боготворить. В принципе, я раньше так не считал, но благодаря знакомству с Хоупо понял это.
Целый семестр Хоупо покупал музыкальные инструменты, а в начале второго курса вывесил объявление о наборе в группу. Он даже зазывал в нее на ярмарке вакансий.
Плакат, который он сочинил, был прост и немногословен. Верхнюю половину листа украшал лозунг: «Эта группа изменит мир и вас». К нему он присовокупил текст песни собственного сочинения:
Спроси: как далеко ты хочешь зайти?
Отвечу: дальше, чем тебе хватает взгляда.
Спроси: где мира нашего границы?
Отвечу: у мира нет границ. Ему не надо.
Хоупо умел немного бренчать на гитаре, но понятия не имел, как собирать группу. Насколько мне известно, он приобретал инструменты, ориентируясь на список, найденный в интернете.
Первым Хоупо взял в группу Пятерочку – то был бледный, долговязый очкарик из семьи чиновников. Разумеется, без серьезного музыкального образования. Хоупо обнаружил его на стадионе, за день до своего похода на ярмарку вакансий. Пятерочка обратил на себя внимание Хоупо своей манерой переодеваться: он медленно снимал одежду и складывал ее бережно и аккуратно, как кубики тофу. Затем он сделал несколько прыжков на месте для разогрева и с диким ревом выбежал на поле. Когда Хоупо увидел это превращение бледного домашнего мальчика в свирепое существо со вздувшимися венами на шее, он сразу понял, что должен взять его в группу.
Второго участника звали Шоупан, что означало «тощий толстяк». Его отец был знаменитым тренером по ушу. Шоупан прославился своей привычкой придирчиво разбирать достоинства и недостатки внешности каждой встреченной девушки. Вот некоторые из его реплик: «Лицо красивое, но нос слишком короток, а верхняя губа какая-то узкая. У этой рот идеален, но в чертах нет гармонии. Прискорбно, прискорбно. А эта симпатяга, но ноги короткие. Видишь, поэтому она носит короткую юбку с высокой талией. Не, такие меня не возбуждают».
Третьего мы прозвали Овал. Его родители владели маленькой лавочкой, где продавались товары первой необходимости. В итоге он написал кучу песенок о еде, которые, по его утверждению, относились к жанру лирического материализма. Приведу образец его поэзии: «Креветочные чипсы – как твои огромные глаза, тонкие и нежные, словно девичья кожа… Бескрайнее небо – грязный пол, покрытый скорлупой от арахиса. Бурная река, как пиво в пабе из-под крана…»
Последними пришли в группу Кривой, Тупик и Приплюснутый.
Собирая свою группу, Хоупо мечтал сам исполнять песни, но этому не суждено было сбыться. Для проверки вокальных данных группа отправилась в караоке-бар, и, как только Хоупо открыл рот, всем сразу стало понятно, что он может быть кем угодно, но только не вокалистом.
«Слушай, – заметил Шоупан, – у тебя полный набор: отсутствие музыкального образования, отсутствие слуха и отсутствие голоса. Ты поразительно гармоничная личность!»
Вокалистом стал Приплюснутый. Не потому, что умел петь. Просто – благодаря своим анатомическим особенностям, то есть приплюснутому носу, – он оказался обладателем специфического тембра.
Репетиции проходили в нашей с Хоупо комнате в общежитии. Начинали они в четыре дня и грохотали до девяти вечера. Итого пять часов, хоть тресни. Правда, из-за решительного протеста жителей соседних комнат занятия музыкой быстро пошли на убыль; иногда, как мне рассказывали, дело доходило до драки в длинном общежитском коридоре.
Замечание «как мне рассказывали» употреблено мной не случайно, поскольку я всегда отсутствовал во время их репетиций. В начале второго курса меня взяли внештатным корреспондентом в ту самую газету, где я проходил стажировку. После обеда, когда не было занятий, я рыскал по городу, охотясь за новостями: пенсионер вырастил редкую орхидею; девушка влюбилась в ровесника своего деда; скандальное заявление какого-то чиновника на какой-то конференции; жестокая драка, закончившаяся увечьями и чьей-то смертью…
Работал я в паре с девушкой. Нам с ней часто приходилось делать репортажи с мест автомобильных аварий. Она с трудом это выдерживала, особенно если были смертельные жертвы. Чем ближе она стояла к телу, тем громче плакала. Раньше я даже не предполагал, что смогу в подобных ситуациях сохранять невозмутимость. Я спокойно расспрашивал о подробностях, делал заметки и даже приподнимал шариковой ручкой одеяло, прикрывавшее труп. Наверное, потому, что жертвы аварий были для меня не живыми страдающими людьми, а лишь «деталями происшествия». Мне нравилась моя работа, я с удовольствием выезжал на место какой-нибудь автокатастрофы, но с каждым разом, возвращаясь в общежитие и наблюдая гормональные всплески своих однокурсников, мне становилось все труднее сохранять душевное спокойствие. Единственное, что могло меня утешить, – это трезвый взгляд на свою жизнь. «На что эти люди тратят свои лучшие годы? Какой в этом смысл?» – думал я.
При всей своей занятости я не мог не восхищаться странными амбициями Хоупо. Чувства, конечно, были противоречивыми. С одной стороны, я беспокоился за него; с другой – относился к его мероприятию скептически; но вместе с тем надеялся, что у него все получится. На самом деле меня распирало любопытство, сумеет ли он добиться своего. На что он действительно был способен?
Наблюдать за его творческими порывами доставляло сплошное удовольствие, словно у меня на глазах созидало какое-нибудь божество. Неожиданно для самого себя я понял, что Хоупо уже давно стал мне другом, и меня охватило необъяснимое чувство тревоги за него.
Первый концерт назначили всего через три месяца после основания группы. Я подумал, какие они молодцы, что, несмотря на все скандалы по поводу шума, продолжали все это время работать. Разумеется, я пошел на выступление. Мое место было в первом ряду, в самом центре. На меня была возложена особая обязанность. Хоупо передал мне букет цветов, и в самый кульминационный момент я должен был
