оттенка. От сладко пахнущей молоком младенческой макушки до смеси запахов чистой кожи, свежего парфюма, чуть-чуть табака… Опять курил, засранец такой!
На глаза слезы наворачиваются. – Ну, мамкин… – растерянно басит Димка, слыша мои всхлипы, – ты чего? Три дня не виделись же… Мам Вер, привет! А это кто еще?
Он смотрит на замершего с растерянной улыбкой Гарика, сурово хмурится. Ревность, как она есть. Димасик не только меня ко всем ревнует, но и на ухажеров своей крестной смотрит крайне неодобрительно, постоянно проверяет их на прочность, показывает, что нашей с Верой жизни может быть только один мужчина – он. Обычно это умиляет. Иногда бесит.
Сейчас Вера лишь поднимает бровь, давая понять Димке, что тут кое-кто зарвался и сейчас схлопочет.
– Привет, крестничек, – скалится Вера, – а чего задержался? Или без посторонней помощи теперь маму с крестной не встретить? Силенок маловато?
Она выразительно переводит взгляд на стоящего чуть позади Матвея. Я тоже смотрю на него и тут же гневно сжимаю губы, торопливо отворачиваясь. Гад какой, так пялится на меня, вообще же не скрываясь! Палит перед Димкой! Скотина!
– Да ты че, мам Вер, – возмущенно отвечает Димка, – просто так получилось… Это Матвей, ты помнишь его? Мамкин, помнишь?
– Помню, – скрипит Вера, испепеляя Матвея взглядом.
Правда, тот в пепел превращаться не спешит, усмехается нахально, и эта ленивая наглая усмешка одновременно заводит и бесит.
Он вообще такой…
Заводит и бесит.
Как таким можно быть?
Разве это правильная реакция на друга сына?
Раньше бы об этом подумать, Мира… До того, как другие реакции проявились на этого гада. И все сплошь неправильные.
Глава 4
– Мамкин, как отдохнули-то? – Димасик заводит машину, выруливает со стоянки аэропорта, – не особо загорели…
Я не отвечаю, смотрю строго в окно, только в окно, игнорируя не столько вопрос сына, сколько пассажира с переднего сиденья.
Пассажир этот, спокойно и до бешенства невозмутимо глядящий перед собой, даже не пытается повернуться и вообще ведет себя так, словно ему наплевать на меня!
И на то, что я тут от злости едва не лопаюсь!
Невозможно! Он просто невозможен! Мало того, что приперся сюда, упал Димасику на хвост, так еще и ведет себя, как будто не происходит ничего особенного!
Как будто не происходило этого ничего особенного буквально четыре дня назад!
Хотя, для него, возможно, и в самом деле ничего особенного и не происходит… И не произошло. Это меня колбасит до такой степени, что дышать больно, а ему по барабану!
Между тем, Димасик, так и не сумев до меня достучаться, принимается терроризировать более слабое звено.
– Мам Вер, как там турки? Заценили тебя?
– Вот мало тебя пороли в детстве, засранец, – смеется Верка, – таткие вопросы взрослым тетям задавать… – Тут она косится на меня и неожиданно добавляет, – но, отвечая на твой вопрос… Кавалеров хватило. Твоя мама осталась довольна.
Я давлюсь воздухом от неожиданности, злобно кошусь на Верку, внезапно сделавшуюся слишком разговорчивой, и буквально физически ощущаю, как напрягаются и каменеют широкие плечи Матвея.
Он не поворачивается и вообще никак не показывает, что слова Димасика его заинтересовали, но ощущение тягостного, жесткого давления… ошеломляет.
Причем, замечаю это, кажется, только я, и, возможно, Верка – провокаторша бессовестная. Потому что Димасик смеется и подначивает:
– Ого! Мам Вер, шутишь? – и, так как и Верка, и я молчим, серьезнеет и добавляет после паузы, неожиданно жестко, – или нет?
Ловлю в зеркале заднего вида на себе пристальный изучающий взгляд сына:
– Мам?
Черт… Вот тут как раз молчать нельзя. Димасик, как и многие мужики, способен мгновенно настроить такие конструкции в башке, что потом замучаешься их разрушать.
– Да слушай ее больше, – пытаюсь успокоить я своего карманного мавра, – она болтает…
– Без повода? – продолжает допрос сын, и пальцы на руле, длинные, крепкие такие, со сбитыми костяшками (опять дрался, засранец!), каменеют еще больше, сжимаются, – или с поводом?
Я молчу, просто не сориентировавшись, что именно отвечать, и Димасик шипит раздраженно:
– Так я и знал! Нефиг по всяким курортам…
– Ты, по-моему, границы сейчас теряешь, – вспоминаю я, наконец, о том, кто у нас тут мама, а кто слишком разговорчивый и нахальный деть.
– Ничего не теряю! – рявкает Димасик, не впечатлившись моим раздраженным тоном, – больше одна никуда не поедешь!
– Так я и не одна… – пытаюсь вразумить я ребенка, но он никак не желает вразумляться:
– И не с мамой Верой! – перебивает меня, – на ее титьки вы в два раза больше всяких мудаков и наловите!
– Вот всю жизнь от тебя, засранца, комплимента ждала, – смеется Вера, нисколько, судя по ехидному взгляду, не впечатлившаяся экспрессией крестника, – и дождалась…Знала бы, когда жопу тебе, мелкому шкоднику, подтирала, что ты таким тоном со мной разговаривать будешь, бросила бы и памперс не меняла! Спал бы в какашках!
Димасик, как всегда при упоминании памперсов и какашек, буровеет щеками, шеей и ушами и принимается злиться уже на полную катушку. Не хочется ему, здоровенному двухметровому лбу, даже думать о том, что когда-то был мелким и беспомощным.
И всецело зависел не только от меня, своей мамы, что вполне естественно, но и от мамы Веры. А, учитывая, что я-то не особо всякие пикантные подробности из его детства вспоминать люблю на публике, в отличие от Веры, так и вовсе удар по самолюбию серьезный.
Правда, Димасик удары держать умеет очень даже неплохо, потому что не позволяет Вере съехать с темы на благодатную почву какашек, а снова смотрит на меня в зеркало, и взгляд его серых, так похожих на отцовские, глаз, суров и холоден.
– Мам? Приставали?
– Да кому я нужна, Димась… – вздыхаю я, – прекрати. Вера стебется и все…
– Ага, ага, – тут же податливо кивает Верка, но я не успеваю порадоваться ее внезапно нашедшемуся разуму и инстинкту самосохраниения, потому что она продолжает, как ни в чем не бывало, – ее там розами обсыпали, кофе поили, на кофейной гуще гадали, за руку держали…
В этот момент раздает хруст, Димасик отвлекается от расчленения своей распутной мамаши взглядом и обращает внимание на приятеля:
– Ты чего это? Телефон сломал, что ли?
– Ага, – хрипло и безжизненно как-то отвечает Матвей, и у меня от его тона мурашки по коже бегут, – хрупкий оказался… Бракованный, наверно.
Я пользуюсь моментом, чтоб сделать затейнице Верке страшные глаза и злобно пихнуть ее в живот кулаком.
Она фыркает насмешливо, давая понять, что ни взгляд мой, ни тем более тычок никакого эффекта не возымели, снова открывает рот, я начинаю покрываться холодным потом, предчувствуя грядущую задницу…
И в этот момент нас тормозит гаишник!
Ох, я впервые настолько сильно радуюсь их вездесущей активности!
Сына просят выйти из машины, следом выпрыгивает с переднего сиденья Матвей, хлопая дверью с
