получается, ваш пациент?
Я заметил, что в этот момент председатель в мешке немножечко вздрогнул. Ниндзя херов.
— Когда-то давно, — наконец-то ответила Белич, — я работала в школе, где училась Катя. Так что, по сути, она в какой-то мере мой пациент.
— В какой школе?
— Ах-ха-ха!
И опять эта тряска. Представляю себе, как там, должно быть, приятно лицом полежать.
— Василий Иванович, уж не собираетесь ли вы проверять мою биографию? Хотите узнать, действительно ли я работала в школе?
— Хочу, — честно и прямолинейно ответил я.
— А я что, на допросе?
— Технически, можем это устроить. Думаю, мне не составит никакого труда пробить…
Мысль свою я не закончил. Потому как в этот самый момент:
— АаААаа-аААА! — в палатку с кухонным ножом в руке ворвался…
— Макар Матвеевич⁈
— Уйди, Скуфидонский! Не заставляй меня грех на душу брать!
Впервые видел его в таком настроении. В глазах — огонь, хмурые брови, что кусты терновника в цвету. Дышит тяжко; ноздри раздуты, как у старой гориллы. Ещё и ножом на меня машет.
— Не заставляй меня!
— Тише, Макар Матвеевич!
— Прошу тебя, Вась, уйди! Уйди и дорогу сюда забудь! Не мешай моему счастью! — тут дед стрельнул глазами в сторону Нинель Аскольдовны. — Нашему счастью!
— Макар Матвеевич, не дури.
— АААааА-ААа-АА! — вновь нечленораздельно заорал дед. — Я тебя, Вась, уважаю очень, но не отступлюсь! Последний раз прошу, уйди с дороги! Дай пожить напоследок! Дай почувствовать!
Тут я решил обратиться к виновнице нервного срыва моего соседушки:
— Нинель Аскольдовна, не хотите вставить пару слов?
— Да я, по правде говоря, немного в шоке.
— Вот и я так же.
— АааААА-ааА-АА!
— Макар Матвеевич, положи нож, пока не поранился, и давай спокойно поговорим.
— АЙЫ-ыы-ыыы-ыЫЫ! — взвыл дед.
По морщинистым щекам потекли трогательные старческие слёзы.
— Пойми меня, Вася, и прости! — заорал он. — Прости, если сможешь! Так получилось! — и бросился на меня.
Кабы другой сумасшедший дед позволил себе такую выходку, не посмотрел бы ни на то, что сумасшедший, ни на то, что дед. Но Макар Матвеевич-то свой, родной… так что я даже растерялся по первой и не понял, как быть.
Дед ударил мне ножом прямо в грудь. Целился промеж рёбер, в сердце. Ну… всё-таки деревенский житель при большом хозяйстве знает, как закалывать надо.
Вот только я-то не скотина.
Я — Василий Иванович.
У меня барьеры автоматом срабатывают, и эти рефлексы я годами вырабатывал, против них не попрёшь. И хрен бы с ним, что дед со всей дурил ударил меня и погнул нож… это всё мелочи жизни. А вот то, что его в ответ сырцом от щита шарахнуло — вот это беда.
— Макар Матвеевич! — крикнул я и тут же метнулся вперёд, чтобы успеть подхватить падающего старика. — Ааа-ай, блин… твою-то мать!
Дышит!
Глаза полуприкрыты, но зрачки двигаются, в сознании то бишь. А вот руки-ноги повисли, как мокрые тряпочки, да язык еле ворочается, мычит чего-то.
Насколько умел, настолько сразу же начал его лечить. Но магический удар для неодарённого старика — это один хрен опасно. Чай, не кошка поцарапала. А потому срочно в «скорую» и к целителям.
Хотя, какую, нахрен, «скорую»? У меня дома целительница потомственная, до которой районным спецам как до Луны. Нужно срочно к Фонвизиной. Она-то его быстро подлатает.
— Держись, Матвеевич! — крикнул я деду в лицо, а потом закинул его на плечо.
— Мадам Белич, — кивнул я напоследок, выбежал из палатки и прямиком к машине. Благо, ехать всего ничего…
* * *
— Жесть какая, — это были первые слова Шестаковой после того, как она вылезла из спальника. — С ума сошёл. А ведь только-только говорили с ним про психологов и психиатров…
Внезапно Ксюше почему-то стало очень стыдно.
А вот Нинель Аскольдовна, которая непосредственно была виновата в инциденте, вины не чувствовала ни на грош. Её сейчас заботило совсем другое. Закусив кулак, она нервно расхаживала по палатке из стороны в сторону.
— Значит так, — обратилась она к Шестаковой. — Ты разговор слышала?
— Слышала, — кивнула та. — Дед в вас влюбился по ходу дела…
— Да не этот разговор! — рявкнула Белич. — Тот, что был перед этим?
— Аа-а-а, — протянула шаманка. — Слышала.
— Отлично. Тогда ты прекрасно понимаешь, что к чему.
Кое-что Шестакова действительно поняла. Например, то, что Василий Иванович в чём-то подозревает психологиню.
— Вы, правда, работали в школе, где училась Катя? — спросила она.
— Да правда-правда! Катя и ещё двести с лишним человек! Так что вряд ли она меня помнит!
— А зачем тогда вы её искали?
— Да затем!
Никогда ещё Белич не была так близка к провалу. Нужно ответить что-то более веское в свою защиту. А лучшая защита, как всем давно известно, — это нападение.
— Ты лучше о другом думай, девочка! — закричала она. — Прямо сейчас ты побежишь домой и напомнишь Кате о том, что мы знакомы! Иначе этот ваш цербер что-нибудь выкинет, и хрен вашей Кате, а не психологическая помощь, понимаешь⁈
— Понимаю…
И впрямь. При таком раскладе Скуфидонский не подпустит Чертанову к лагерю геологов и на пушечный выстрел. Снова установит наблюдение за домом, снова вручит Кузьмичу бинокль. Да и вообще! В отношениях с командиром только-только наступила оттепель — вон каких приятностей наговорил недавно — а тут вдруг… обман?
Или не обман?
Полуправда.
— Блин, — наморщилась Шестакова, судорожно соображая. — Сложно.
С другой стороны, Кате действительно нужна помощь психолога. А Василий Иванович — старый солдафон и лишь посмеётся над этим. Скажет что-то типа: «Бойцу некогда депрессировать, двадцать кругов вокруг дома», — и всё на этом.
Вилка!
Либо подвести Катю, либо Скуфидонского.
— Чего ты стоишь⁈ — крикнула Белич. — Бегом-бегом!
И Шама побежала…
* * *
— Фонвизина! — орал я в трубку.
Сам за рулём, Матвеевич на заднем сиденье безо всяких сил.
— Фонвизина, вы дома⁈
После какой-то секундной заминки целительница сказала, что да, мол, дома:
— Что-то случилось?
— Никуда не уходи! — прокричал я. — Не смей! И готовься лечить, дело серьёзное!
Сбросив трубку, я притопил ещё сильнее. Мимо бригады электриков я промчался со скоростью не меньше ста, так что Геннадий Яковлевич, наверняка, хлебнёт пыли. А
