коротких отростка, похожие на рога.
Я сам не заметил, как у меня задрожали колени. Затаив дыхание, я провожал ее взглядом, толком не понимая, мерещится мне или нет. В какой-то момент фигура остановилась и застыла на месте. Затем повернулась немного, и я с запозданием понял, что в мою сторону – теперь она смотрела прямо на меня. Пришел страх, и он обрушился цепенящей холодной волной. Я выругался и тут же затушил сигарету, не понимая, что меня прекрасно видно в горящем окошке. Отступил, схватившись за створки, и с ужасом понял, что все эти окна и двери – это всего лишь сухие деревяшки, старые доски, не способные ни от чего защитить…
– МИША!
Я отпрыгнул, будто ошпаренный и повалился на пол. Бабушка колотила в дверь моей комнаты, закрытой на шпингалет:
– Миша! У меня в комнате глаза под половицами, они смотрят на меня из щелей!
Вскочив на ноги, я бросился к окну, но рогатого силуэта больше не было видно. Просто лес. Просто тени от лунного света. Сердце бешено колотилось.
– Миша! Там эти глаза на полу! Раздави их, пожалуйста…
– Меня Саша зовут! – Огрызнулся я, запустив в закрытую дверь первым, что попалось под руку.
∗ ∗ ∗
– Ты видел кого-нибудь ночью в лесу? – Дед неожиданно остановил меня в коридоре, когда я собирался улизнуть из становящегося невыносимым дома.
Застигнутый врасплох, я молча кивнул.
– А он видел тебя? – Старик склонился надо мной, вперив в меня два мутных глаза, один из которых был изуродован катарактой.
Каменное лицо деда не выражало эмоций. Теперь я видел его совсем близко и понимал, что на самом деле дед выглядел плохо: измотанный и похудевший, даже осунувшийся; в его запущенной бороде застряли хлебные крошки и мертвые насекомые. В тот момент я подумал, что исчезновение внучки сильно ударило по нему, а пугающий лунатизм бабушки скоро совсем добьет. С тех времен, когда я помнил его, дед стал еще более молчаливым и нелюдимым, все чаще погружался с головой в работу и предпочитал ее обществу односельчан. Он больше никогда не ходил в лес ни за ягодой, ни за грибами, ни за дичью и даже не смотрел в его сторону.
Под немигающим взглядом дедушки мне сделалось неуютно, и я, испугавшись, отрицательно помотал головой. Дед не сводил с меня глаз.
– Нельзя, чтобы они тебя видели, – твердо сказал он. – Они везде, слышишь? Прячутся, наблюдают, ходят за мной – я их видел. Ищут момента, чтобы подобраться поближе.
– У них есть вторая кожа, – он вдруг схватил меня за плечи и придвинул почти вплотную к своему лицу – на меня дыхнуло запахом пота и нечищеных зубов. Его пальцы впились мне в плечи, и я почувствовал нетипичную для его возраста и худобы силу. – Запомни. Они могут снимать ее как одежду и надевать новую. Снимают с себя кожу и надевают другую. Снимают кожу и надевают еще одну. Они могут выглядеть как угодно: как ты, как я, как твоя мама или твой папа, а ты не отличишь. Нельзя, чтобы они тебя увидели – они будут ходить за тобой, пока не застанут врасплох.
Дед сжимал меня в своих чугунных объятиях, а я стоял: ни жив, ни мертв, боясь вымолвить даже слово.
– Но это наш дом. Наш дом! Никто не прогонит нас отсюда! – Дед отстранился, расцепив хватку, но, не спуская с меня металлического взгляда, и напоследок добавил. – Твоя сестра знала это, и за это ее и забрали. Не ходи в лес и слушайся бабушку.
Не дожидаясь ответа, он вышел из дома. Я остался стоять в коридоре, где запах готовки из кухни смешивался с запахом мочи и грязного белья из бабушкиной комнаты, который не могла сдержать даже закрытая дверь. Я мысленно подсчитывал про себя. Три дня. Три дня я пробыл тут, если считать сам день приезда. Восемьдесят девять дней лета ждало меня впереди.
Я вернулся в свою комнату и начал закидывать в рюкзак вещи. Потом плюнул и пошел в коридор, сорвав со стены серую, засаленную телефонную трубку. Набрал номер нашей квартиры. Долго раздавались гудки. Наверное, Аня тоже стояла вот так в темноте, пока рогатое существо скребло пальцами по стеклу ее комнаты, а бабушка безумствовала в соседней. Я сжал зубы до скрежета. Здесь происходило что-то плохое. И у этого должна была быть причина. Не дожидаясь ответа, я положил трубку.
∗ ∗ ∗
Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Дядя Толя тихо пьянствовал в своей развалюхе. Бабушка внезапно перестала лунатить и стучать по ночам всем подряд, а дед ни разу не вспоминал о том разговоре, был умеренно весел и даже шутил. Я по-прежнему разглядывал лес вечерами, но более не видел в нем никого.
Будто по щелчку выключателя жизнь в деревне вернулось в совершенно нормальное, скучное русло. Стало казаться, что все наладилось или наоборот, что ничего не было, что это я воспринял слишком остро какие-то совпадения, стариковские причуды и накрутил сам себя. Так бы и было, если бы у меня под кроватью не лежала книга, а в ней надпись и загадочный символ, который я тщательно перерисовал на альбомный листок. Его значение по-прежнему оставалось мне непонятным.
Я с осторожностью показал его бабушке с дедушкой, но он не вызвал у них никакой реакции. Думал расспросить местных, но баба Нюра даже не открыла мне дверь – так я понял, что помощи от деревенских я не дождусь вообще никакой. В телевизионной программе удалось высмотреть передачу про современные секты, и я просмотрел ее от начала и до конца, но не нашел ничего похожего даже близко. Постепенно у меня стали опускаться руки.
К тому же беда пришла, откуда не ждали. Тетя Надя из единственного на всю деревню магазина наотрез
