хитрый обход, но была слишком схематичной, чтобы понять, где он. Я часто плутал, карабкался на высохшие стволы, продирался сквозь заросли шиповника и ежевики и возвращался обратно. В первый день я вернулся домой ближе к вечеру, замученный и искусанный комарами. Дед с бабушкой спрашивали меня, где я был. Я ответил, что заснул, лежа в поле.
На второй день повторилось примерно тоже самое. На третий день я неожиданно наткнулся на мертвую тушку. Это было какое-то небольшое животное: собака или лисица. Понять было невозможно, потому что со зверька была содрана шкура – в гнилостной плоти мерзко копошились опарыши. Я долго смотрел на несчастного зверька, чувствуя, как моя решимость медленно ползет в пятки, а ноги подрагивают. В тот день я задержался в лесу дольше обычного и вышел к деревне лишь в сумерках, подгоняемый нехорошим чувством, что на меня кто-то глазеет из чащи.
Той же ночью я впервые услышал, что кто-то ходит на улице, возле моего окна. Тяжелые шаги неторопливо следовали туда и обратно, меряя внешнюю стену вдоль. Я забился под кровать, сотрясаясь всем телом. Прижался к стене, сжимая в руках тупой кухонный нож, которым не разделать даже куриную тушку. Мне очень хотелось закричать. Очень хотелось… Хотелось разбудить бабушку с дедушкой, но я боялся даже вдохнуть слишком громко. Он ведь уйдет? Он ведь не может так просто вломиться в дом, так ведь? В какой-то момент ночная темнота комнаты сделалась еще непроглядней, и я понял, что это нечто заглянуло в окно, заслонив собой тусклое мерцание звезд. Раздался скрежет чего-то острого по стеклу. Глухой хруст сопротивляющейся оконной рамы…
– МИША! – Тишину прорезал пронзительный старушечий визг, и я услышал шлепки босых ног по полу. – Миша!
Мое сердце упало в пятки. В комнате стало светлее, и тяжелые шаги за окном стали удаляться. Бабушка забарабанила в дверь моей комнаты.
– Миша, ты где? Миша!
Я продолжал лежать под кроватью, до крови кусая костяшки пальцев и надеясь, что я просто свалился с температурой, а все происходящее видится мне в бреду. Стуки в двери стихли, но я тут же увидел, как в двери, у самого пола, будто в замедленной съемке открывается дверца для Барсика и оттуда медленно выплывает бабушкина голова. Такая же лысая, с ошметками седых волос, похожих на мотки паутины, она внимательно осматривала комнату, скалясь в темноту глуповатой улыбкой. В темноте ее шея казалось невозможно тонкой и длинной.
– Миша, у меня в комнате кто-то есть. Можно я посплю у тебя?
Бабушка попыталась протиснуться в лаз, но не смогла, и с недовольным бубнением скрылась за дверью. В ту ночь я не сомкнул глаз.
∗ ∗ ∗
На четвертый день я не отважился никуда выходить. Так же как и на пятый. Бабушка с дедом спрашивали, все ли у меня в порядке, и я сослался на то, что заболел. Бабушка всплеснула руками, а дед нахмурился. Он спросил, не гуляю ли я в лесу – я отрицательно покачал головой.
На утро шестого дня я наконец-то решился. У меня, как и всегда, был только старый фонарик, подаренный мне отцом, кухонный нож и пакет с бутербродами. Я шел по тропе, которую уже успел натоптать, затем пробирался сквозь дикий лес: через острые ветки и поваленные стволы, старательно отмечая дорогу засечками на деревьях. Я шел очень долго, на автомате прокладывая дорогу, пока внезапно не понял, что препятствия кончились. Бурелом остался позади, и я вышел на открытый участок. Отсюда сырой хвойник простирался дальше, во все стороны, в бесконечную даль. У меня подкосились колени. Выходит, что дядя Толя ошибся, и «карта» вовсе не была картой. Ведь, если так, то я уже должен был дойти до отмеченной точки или пройти ее, однако я ничего не заметил.
Я вернулся немного, устроившись на поваленном дереве, достал свой пакет с бутербродами. Пока ел, взгляд бесцельно блуждал вокруг и вскоре зацепился за какую-то неестественность. Сложно сказать, что это было: след внешнего воздействия, отпечатавшийся посреди нетронутого дикого леса, едва заметное нарушение обстановки. Скрытое, но недостаточно хорошо. Я пошел туда, внимательно изучив нетипично ровный участок с мелкой травой: прошелся взад и вперед, пошерудил ногой опавшую листву. Носок ботинка уперся в крышку деревянного люка. Я нервно сглотнул.
Вскоре отыскалось и ржавое кольцо, дернув за которое, я распахнул вход в узкий туннель, уходящий куда-то во тьму. Я посветил фонариком. Пол в туннеле был земляной, но у самого спуска выложен грубым булыжником, и несколько камней были по-детски небрежно раскрашены желтым мелком.
Просидев на краю ямы, я выкурил, наверно, пол пачки. У меня не было с собой часов, а под темными кронами сосен тяжело определить время, но было, кажется, в районе «после обеда». В идеале, мне нужно было вернуться, но меня пугала мысль, что нечто, устроившее этот лаз, уже завтра обнаружит признаки чужого присутствия, и последствия этого были непредсказуемы. Желтые мелки на камнях не оставляли сомнений, что это именно то, что я и искал. А еще: это ведь именно то, зачем я приехал, верно?
Я несколько раз глубоко вдохнул. Проверил батарейки фонарика. И спрыгнул вниз.
Туннель был узкий, и в нем едва умещался один человек, а макушкой я то и дело больно скребся о земляной потолок. Освещения не было, и слабенький луч фонаря был единственным источником света. Я осторожно продвигался вперед, меряя время по вырывавшимся изо рта клубам пара, но быстро потерял им счет. Я шел, пока туннель не уперся в развилку. Я пошел направо. Все те же сырые стены, спертый воздух, блуждающий луч фонарика впереди. Еще развилка – я пошел прямо. Потом еще, и я снова куда-то свернул. Я потерял счет времени даже примерно, и мне казалось, что шел очень долго, хотя на деле едва ли нарезал километр-два. Наконец, крохотное пятнышко света от фонаря стало расти, увеличиваясь в
