страны, довольно трудно создать обобщенную картину. Разнесенные по католическому миру семена инквизиции дали множество плодов с совершенно индивидуальным характером. Объединенная общей идеей и задачей — антиеретической политикой папства, — инквизиция представляла собой сеть с множеством узлов, в каждом из которых были свои особенности.
Что же касается общих черт, то стоит сказать, что с момента основания священных трибуналов инквизиторы повсеместно проявляли поразительное рвение; природа этого рвения и методы, применяемые инквизиторами, различалась от региона к региону, от отделения к отделению. Наделенные властью, они не гнушались ничем ради искоренения ереси и не просто подчинялись правилам работы инквизиции, но еще и делали все возможное, чтобы самим не стать ее жертвами.
Говоря об инквизиционной машине, жернова которой заработали с известной нам суровостью после буллы 1252 года, разрешившей применять пытки, не имеет никакого смысла оперировать морально-этическими категориями. Мораль распространяется на нечто, имеющее душу, а у подобного механизма души нет. Можно сколько угодно взывать к морали или милости просака[10] — самостоятельно он не остановится. Можно сколько угодно ждать от запущенного процесса форматирования жесткого диска жалости к каким-либо данным, однако ожидание это совершенно бесполезно — пространство жесткого диска будет полностью очищено. У машины нет идеологии и нет привязанностей, у нее есть задача и набор функций, с помощью которых она эту задачу выполняет. И если говорить о машине инквизиционной, то функционал этот обеспечивали ее создатели — люди. Что занимательно, они же были и ресурсом, который этот механизм питал.
Инквизиция была одновременно агрессивным сторожевым псом католической церкви, службой цензуры, средневековым НКВД. При этом, как пишет немецкий историк Х. К. Цандер, «само существование инквизиции было в Средневековье само собой разумеющимся… И так же, как сегодня мы находим полезным нанести удар врагам демократии с помощью органов защиты конституции, так и в XIII веке считалось полезным нанести удар еретикам с помощью инквизиции».
У людей, по тем или иным причинам оказавшимся внутри инквизиционной структуры, идеология, разумеется, была. И причины, побуждавшие их вступать на путь борьбы с ересью, были самыми разными. Многие инквизиторы были олицетворением образа, культивированного в сознании современного человека литературой на тему Святого Официума, — истинно верующими фанатиками, считавшими, что они ведут борьбу со злом. Но был ли этот типаж единым для всех инквизиторов?
Какие люди служили в инквизиции
Фанатиков, движимых слепой верой в праведность своей жестокости и готовых любыми методами выкорчевывать из арестанта признание, в инквизиции было много. Слепо верующие в необходимость искоренения зла, подозрительные, нетерпимые к любому инакомыслию, возможно, психически нестабильные, они честно делали свое дело. Историки, изучающие инквизицию, без устали изливают свое негодование на этих людей.
Но откуда этот фанатизм брался, на какой почве взращивался? Как вырабатывались взгляды у людей XIII века без вездесущих СМИ или интернета, без легкого доступа к книгам, без газет и журналов — словом, без всех тех средств, создающих определенную идеологическую позицию?
Человек черпал информацию оттуда, откуда мог, и получал то, что мог получить. Если рассматривать очень обобщенно, взгляды людей Средневековья во многом формировались церковью. Один харизматичный проповедник мог вселить веру во множество людей, и она занимала все пространство их душ до тех пор, пока кто-то другой не сеял (если сеял) зерно сомнения.
Религия занимала центральное место в жизни средневекового человека, общество центростремительно было ориентировано на церковь, в массовом сознании культивировалась мысль о духовном спасении. Об этом простым и понятным языком пишет X. К. Цандер: «Католическая вера была в XIII веке не просто какой-то конфессией, а тем, чем сегодня является свободно-демократический общественный порядок: системой взглядов, на которой держится все общество».
Альтернативы не было. Оппозицией — если этот термин в данном случае вообще применим — могли выступать разве что преследуемые еретики, то есть то самое «зло», против которого боролась инквизиция.
Только самый пытливый ум мог самостоятельно взрастить в себе сорняк сомнения, но на заре инквизиции таких было немного. Большинство принимало продиктованные истины за аксиомы. Прибавим к этому культивированное чувство священного долга и получим ревностного католика, выполняющего возложенную на него «почти что самим Господом миссию», нетерпимого к любому инакомыслию, истово верящего в правильность своих действий и отвергающего любые размышления по поводу навязанных аксиом.
Но, как уже говорилось, фанатиками становились не все, а некоторые из инквизиторов обладали даже весьма широкими взглядами, чему в немалой степени способствовало полученное ими хорошее образование.
«Атеистический словарь» (1985) рассматривает «фанатизм религиозный» как «доведенную до крайней степени приверженность религиозным идеям и стремление к неукоснительному следованию им в практической жизни, полную нетерпимость к иноверцам и инакомыслящим». Это определение не вызывает никакого желания уточнять что-либо и отлично вписывается в образ средневекового инквизитора, который хладнокровно руководит палачом в допросной комнате, чужими (а то и собственными) руками доводя несчастного арестанта до состояния, в котором смерть уже кажется тому избавлением и в котором он готов отказаться от любого своего убеждения, лишь бы только пытка прекратилась.
Тем не менее этот инквизитор далеко не всегда будет фанатиком. Поясним это на простых примерах.
Не единожды проводились соцопросы, в которых людей — мирных, добропорядочных граждан — спрашивали, как бы они поступили с террористом/маньяком-убийцей/насильником-педофилом (нужное подчеркнуть или добавить неупомянутое), который попал к ним в плен. Многие давали ответы типа «запер бы в темном подвале на хлебе и воде и мучил бы медленно и изощренно, заставляя его расплатиться за все те мерзости, что он делал» или «отдал бы властям, но только если бы его пообещали казнить»[11]. Респондентами были люди разных возрастных категорий, разного социального положения, разных религиозных взглядов. Эти люди не фанатики, однако они считали оправданной крайнюю жестокость в случае столкновения с тем, что, по их мнению, являлось истинным злом. В таком разрезе подобный ответ не есть нетерпимость к инакомыслию (то есть это не фанатизм), ибо гнев респондентов вызывают не мысли, а поступки и причиненный ущерб, асоциальное поведение. И гнев этот они считают праведным. Данный пример (один из многих) наглядно показывает: верить в то, что борешься за правое дело, и исполнять свой долг, как учили, можно и не будучи фанатиком.
А вот пример из архива испанского историка инквизиции, католического священника Х. А. Льоренте (1756–1823). Некоторые следователи, становясь винтиками инквизиционной машины, с опозданием понимали, какие методы им придется использовать, и ужасались этому, но были бессильны что-либо сделать. Около 1516 года Карл V (на тот момент — принц Астурийский) получил анонимное послание инквизитора, в котором говорилось: «Некоторые из нас чувствуют это и плачут у себя дома, но
