как «волчий корень» или «волкобой». И зовётся он так за исключительную ядовитость и за то, что с его помощью боролись с волками. И самое отвратительное: высушенный и измельчённый корень не имеет запаха, но с исчезновением запаха яд никуда не уходит. Это коварный и жестокий яд — нескольких граммов достаточно, чтобы убить человека.
Я уже не слушал, что говорит Ака. Тело рвануло вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ.
Я бежал.
Ветки хлестали по лицу, ручей остался позади, стоянка приближалась с каждой секундой. В голове пульсировала одна мысль:
«Она специально показывала мне его. Проверяла, знаю ли я. И в то же время предупреждала — у неё есть это оружие. Она может пустить его в ход. В любой момент. Против кого угодно. И я собираюсь показать ей, что со мной это не сработает!» — и я понимал, что это может стоить мне жизни.
Я влетел на стоянку, едва не сбив какого-то ребёнка. Люди оборачивались, что-то кричали вслед — я не слышал. Я искал глазами Иту. Но не найдя, отправился сначала в жилище к Ранду. Залетел туда и, не слушая его, схватил мех с отваром ивы, что мы используем для промывания. И тут же отправился к её жилищу.
«Она думает, что я буду подчиняться? Что я испугаюсь? Нет! Не позволю мною помыкать! — вопил мальчишка внутри меня, но профессор кричал о другом: — Это совершенно безумный план! Да и не план вовсе! Я же умру!»
И я даже не помнил, как оказался внутри, только то, что мех бросил у входа.
— Что ты тут… — развернулась Ита.
Сейчас ты узнаешь, что я тут делаю.
Глава 17
— Что ты тут делаешь⁈ — голос Иты был резким, но в нём проскользнула нотка, которой я раньше не слышал.
Это страх?
А моя грудь, тем временем, ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал до жуткого ровно. Слишком ровно. Будто совсем чужой.
— Я пришёл поговорить, Ита, — сказал я, медленно обводя взглядом её жилище. Травы, коренья, пучки сухих стеблей, подобие ступы в углу. И корзина. Та самая корзина с аконитом. — Об этой траве, что ты так хотела мне показать.
Она дёрнулась, но взяла себя в руки. Выпрямилась, вскинула подбородок.
— Не твоего ума дело, что я собираю.
— Ошибаешься, — я шагнул ближе. — Это моё дело. Потому что эта трава — смерть. И ты носила её по стоянке. Показывала мне. Ты знаешь, что она делает.
Она усмехнулась — криво, злобно.
— Даже если ты понял, что ты сделаешь? Кто тебе поверит? Чужаку?
— Горм и Сови уже знают, что это за растение, — соврал я, глядя ей прямо в глаза. — И знают, кто будет виновен, если с даром Белого Волка что-то случится.
Она побледнела. Совсем чуть-чуть, но я заметил.
— Никто не знает, на что способна эта трава, — прошипела она. — Никто, кроме меня.
— О, — я позволил себе холодную улыбку, — в этом ты уже ошиблась.
Она отступила на шаг. Рука её метнулась к корзине, но она сдержалась, не взяла.
— Ты всё равно чужак, — выплюнула она. — Кто бы что ни говорил, ты чужой. И когда Вака станет Гормом, никто не вспомнит твоих слов. Никто не посмеет причинить мне вред. Я берегла их много зим! А ты никто!
— Но сейчас Вака не Горм, — отрезал я. — И никогда им не станет, пока Горм жив.
— А долго ли он проживёт? — она прищурилась, и в её глазах мелькнуло торжество. — Я вижу, соколёнок. Я всё вижу. Я боролась с проклятьями задолго до того, как ты увидел свет. Я знаю, что с Гормом. И знаю, что скоро он уйдёт на Ту сторону. И Вака тоже знает.
Я молчал. Она попала в точку. Но я не дал даже мускулу дрогнуть на лице, чтобы она утвердилась в своём знании.
— И что ты планировала? — спросил я тихо. — Отравить меня? Ветра? Моих большерогов?
Она засмеялась. Истерично. Неприятно.
— Я не собираюсь отвечать чёрному духу, что обманул мою плоть. Что обманул всех, — шипела она. — Только я вижу правду! Только я!
— Значит, эта трава, — я кивнул на корзину, — способна убить даже чёрного духа?
Она оскалилась.
— Она убьёт самого Белого Волка, если тот её поест.
И тут я ухмыльнулся, хотя внутри всё стянуло спазмом страха.
Я шагнул к корзине.
Она не успела ничего сделать. Моя рука уже сжимала стебель — тонкий, сочный, с крупными листьями, пахнущий хреном и сельдереем. Сжимала один из страшнейших ядов, существующих в природе.
«Что ты творишь! — закричало всё внутри меня. — Это смертельный яд! Нужно было всё продумать! Так нельзя!»
Но рука уже оторвала лист. Поднесла к подбородку.
— Кто же тогда я, — спросил я голосом, в котором не было ни единой дрожи, — если эта трава меня не убьёт?
Глаза Иты расширились. Лицо её побледнело. Она не верила, не понимала того, что происходило перед ней. И боялась, что я это сделаю. И умру здесь, в её жилище.
— Ты… — прошептала она. — Ты умрёшь… Никто… никто не может выжить! Я видела! Я знаю!
Я медленно, глядя ей прямо в глаза, поднёс лист ко рту.
«Так… всё или ничего. После этого придётся действовать так быстро, как только можно, — прокручивал я в голове. — Любое промедление — и я умру. Идиот! Это безумие какое-то!»
И я сам не заметил, как лист оказался во рту. И я тут же его проглотил. Жевать было нельзя ни в коем случае. И тут же начался отсчёт до того, как я окажусь перед гранью. Этой и Той стороны.
— Запомни этот момент, Ита, — сказал я, чувствуя, как внутри бушует страх, животный ужас от осознанного и бесконечно неестественного решения. — Нет яда, что может убить меня.
Она отшатнулась, вжавшись спиной в стену жилища.
— Но есть огромное множество тех, что убьют тебя, — продолжал я, делая шаг к ней. — И никто, никогда не узнает, почему ты умерла.
А затем я развернулся и вышел.
И в тот же миг схватил мех и бросился к ручью.
«Бежать! К ручью! Срочно!» — кричал я про себя.
