и человек ведет себя как зверь: никогда не пересечет в лесу полянку, а обойдет ее, на речном переходе выглянет... Много раз я пытался намекнуть на чувство пустоты этой жизни без культуры, но Арсеньев понимал мой намек как на темные стороны края, например, что мошкара разъедает эпидермис. Только в передней, когда из открытого кабинета со стены выглянул ангел из «Троицы» Рублева, Свирин сказал: «Вот чего там нет совершенно — пустота!»
Той культурой, какая подразумевается в этой снисходительной пришвинской записи, Арсеньев, может, и не обладал в желаемой степени, но это еще совсем не значит, что он помышлял, как решил Пришвин, только о лотосах и тиграх.
Тот факт, что Арсеньев, по словам Вл. Лидина, набрел на «вселенскую душу Дерсу Узала», свидетельствует о таком знании человека, какое бывает присуще подлинному художнику слова.
Арсеньев, путешественник и ученый, ввел в литературу неповторимого, самобытного героя, и одного этого было бы достаточно, чтобы по праву называться писателем, хотя литературные заслуги Арсеньева этим, как известно, не исчерпываются.
Недаром его книги высоко ценил А. Фадеев, сам хорошо знавший Дальний Восток, но с благодарностью обращавшийся к арсеньевскому опыту. В предисловии к роману «Последний из удэге» А. Фадеев в 1930 году писал: «Народ удэге (правильнее — удэхе) действительно существует в Уссурийском крае. Он насчитывает теперь не более 1500 человек... Об этом народе имеются прекрасные исследования В. К. Арсеньева и некоторых других. Я считал себя вправе использовать эти труды в своем романе, помимо тех личных наблюдений над туземцами Уссурийского края, которые скопились у меня за более чем двадцатилетнее пребывание в различных глухих местах этого края...»
Такова уж была особенность арсеньевских книг, что они воспринимались как откровение — людьми от книжной культуры далекими и как произведения искусства — придирчивыми его знатоками. Старый петербургский интеллигент, лингвист и искусствовед П. Гнедич, еще в 1904 году участвовавший в комиссии по правописанию при Академии наук, писал Арсеньеву осенью 1924 года: «Мое впечатление от тех книг, что Вы прислали, — то же, что оставляют на Вас Ваши путешествия: освежающее. Они далеко от пошлости и той повседневной суеты, которой окружены мы, несчастные. Ваша любовь к пустыне светится в каждой странице, брызжет из описания каждой случайности пути. Вы не сердитесь и не негодуете, даже когда природа с Вами жестока. Этот «объективизм» в Вас очень ценен. Второе, что прельщает меня: Вы пишете по-русски. Вам, может быть, покажется странным, что я пишу это. Но мы совершенно отвыкли от русского языка. Кто теперь пишет по-русски? О газетах я уже не говорю. Но наши «писатели», — разве они не разучились писать и думать (да, вероятно, и говорить) по-русски? Галлицизмы, германизмы, латинизмы и еще черт знает какие измы пестрят и откалывают трепак в нашей речи... Вот причина моего восхищения вашими работами».
Кем бы ни были адресаты Арсеньева, они привели ему в своих письмах неопровержимые доказательства его незаурядного таланта — и человеческого, и писательского, и исследовательского. Единство «и науки, и эстетики, и этики», какое находил на «прекрасных страницах» арсеньевских книг по только говоривший об этом академик Комаров, а и многие другие, — лучшее свидетельство самобытности Арсеньева, так разносторонне проявившего себя п в путешествиях, и в общественной деятельности, и в своем творчестве.
Собственные письма и полученные на них ответы были для Арсеньева средством постоянного самоутверждения, он испытывал неистребимую потребность эти письма отправлять и получать, как бы восполняя в переписке недостаток духовного и дружеского общения в тех условиях, в которых ему суждено было жить.
До самых последних дней Арсеньев, как уже говорилось, строил в своих письмах планы, фантазировал, искал сочувствия своим идеям и замыслам, о ком-нибудь заботился, хлопотал и откликался на всякие просьбы, идя на помощь каждому, кто к нему обращался...
Слава доброго человека — дело и почетное, и нелегкое.
И писательство требует от человека полной душевной отдачи и предельного напряжения сил.
А сил у Арсеньева становилось все меньше и меньше, он все чаще жаловался на здоровье, горевал, что у него снижается работоспособность, и, отправляясь на Кавказ, уверял себя и других, что «перемена обстановки, некоторый отдых и лечебный режим на углекислых водах» дадут ему возможность «если не совсем, то все же в значительной мере подкрепить свое пошатнувшееся здоровье и закончить свои научные работы в крае...»
В 1930 году Арсеньев, как он сообщал Горькому, возглавил четыре экспедиции по обследованию таежных районов в связи с постройкой новых железнодорожных линий. В середине июля он уехал в командировку в низовья Амура, а вернувшись 26 августа во Владивосток, слег в постель с крупозным воспалением легких. Болезнь развивалась стремительно, врачебный уход был, судя по всему, недостаточным, и 4 сентября 1930 года Арсеньев скончался.
Смерть Арсеньева оказалась для всех неожиданной.
Горький прислал в Дальневосточный краевой научно-исследовательский институт телеграмму: «Глубоко поражен преждевременной кончиной Владимира Клавдиевича Арсеньева — талантливого человека, неутомимого исследователя Уссурийского края. Сердечно сочувствую его друзьям и сотрудникам по работе, разделяю с ними их печаль».
В прессе появились десятки некрологов, в адрес семьи поступили телеграммы из-за границы, а во Владивостоке состоялись торжественные похороны, о которых жена Арсеньева Маргарита Николаевна писала его сестре Вере Клавдиевне: «Хоронил его Окрисполком — на похоронах был весь город — несколько тысяч людей шло за гробом. Цветов и венков было горы. У гроба все время стоял почетный караул от общественных организаций — хоронили с музыкой. Так, как его, здесь, на Дальнем Востоке, никого не хоронили. Всюду его портреты, и хотят ставить памятник. А у меня на душе такая тоска безысходная...»
Погребли Арсеньева не в уссурийской тайге, как ему мечталось, а сперва на Эгершельде и в пятидесятых годах перенесли его прах на Морское кладбище Владивостока.
Так завершил свой жизненный путь Владимир Клавдиевич Арсеньев, родившийся в Петербурге теперь уже более ста лет тому назад, — путешественник, ученый-этнограф, исследователь Дальнего Востока, — но остался жить автор замечательных книг, удивительный писатель, надолго стяжавший себе славу доброго человека.
Любовь к человеку, к униженным веком таежным аборигенам вдохновляла Арсеньева. Своими книгами и своим гражданским поведением в течение тридцати лет Арсеньев утверждал, как писал о нем Андрей Платонов, что «дикари», существующие «где-то вне истории, на краю земли», одарены «благородными человеческими качествами, большой душой» и так же достойно представляют собой «единое человечество», как и носители высокой европейской культуры. Свою любовь, свой гуманизм Арсеньев доказал на деле: его опыт общения с «дикими» — пример того, как много может сделать один человек,
