а затем к городским воротам и дороге в сады. Адриан во втором экипаже затянул песню, и его никто не поддержал, что его совершенно не остановило.
Я откинул голову на спинку и закрыл глаза.
Всё-таки обошлось.
Управа ничего не нашла, дознавательница подписала свою бумагу и…
Внимание!
Трансформация Второго Звёздного Моря завершена.
Новое наименование: «Кровавое море Фиолетовой Бездны».
Я открыл глаза.
— Чего?
— Что? — спросила Элиза.
— Ничего. Задумался, — буркнул я, поняв, что спросил это вслух.
А теперь — так.
Стоп.
Какая к чёрту трансформация? Я заставил Второе Море гореть всего четверть часа, чтобы обмануть Прилив. Когда я отозвал пламя, вода должна была потухнуть.
Я нырнул внутрь.
Море души встретило меня светом.
Внизу всё осталось прежним: серебристая гладь Первого Моря, серая плита с чертежом, спокойная тёмная вода. Между слоями всё так же висел духовный туман.
А сверху горело.
Второе Море полыхало от края до края. Лиловое пламя вросло внутрь: огонь шёл из самой багровой глубины, поднимался медленными валами и опадал обратно, превратив всю верхнюю половину моего внутреннего мира в горящую толщу, где красное просвечивало сквозь фиолетовое.
Раньше наверху висело красное закатное небо.
Теперь надо мной висело горящее кроваво-фиолетовое небо.
Гримуар в звёздной сети оставался на прежнем месте, стянутый девяноста девятью узлами, а по обложке бегали лиловые отсветы. Он молчал, но страницы едва заметно подрагивали от удовольствия.
А этот чего радуется?
Я вынырнул обратно в экипаж, где за окном плыли фонари, Адриан в одиночку допевал припев, а Рид мурлыкал и пускал когти в мою штанину.
Значит, второй слой моего Пути я переделал навсегда, пока выкручивался у дознователей…
М-да. И как теперь, спрашивается, изменилась моя сила?
Глава 15
Колёса экипажа мерно поскрипывали в ночи.
Вопрос, которым закончился вечер, застрял в голове, как кость в горле. Четверть часа в управе, одна уловка с раковиной — и Второе Море перестроено навсегда. А вот что мне дал этот пожар, я по-прежнему не знал.
Проверять новую силу в переполненном экипаже после арены и допроса было плохой идеей. Для такого опыта нужны простор, мишень и Каталина поблизости — желательно сразу с огнетушителем.
Ладно. Останусь один — разберусь.
Фонари кончились сразу за городскими воротами.
Дорога пошла мягче, колёса перестали считать булыжники, и в окно потянуло сырой прохладой садов. Где-то сзади Адриан добрался до второго куплета. Слов было уже не разобрать, да и фальшивить он начал ещё на первом.
Рид перевернулся у меня на коленях вверх лапами и раскинул их во все стороны, занимая больше места, чем позволяли его габариты.
— Шестьдесят килограммов наглости, — сообщил я коту.
Кот лениво повёл ухом, признавая справедливость обвинения, но не собираясь ничего менять.
Селеста сидела напротив, у окна. Она разгладила вишнёвое платье и посмотрела на меня, как опытный игрок — на новичка, который даже не понимает ценности своих карт.
— Господин Ив, вы хотя бы понимаете, что сегодня выиграли?
— Четыре участка земли.
— Четыре плантации серебряной люцерны, — поправила она. — Из неё делают нейтральный духовный концентрат, который можно добавлять в мясо или зерновую смесь почти любого боевого зверя. Город забирает меньше десятой части. Основной объём уходит торговым домам соседних регионов и малым сектам. Вы выиграли целое экспортное производство.
Клэйн сидел в углу, прижатый к стенке корзиной, но при словах «экспортное производство» сразу оживился.
— То есть мы теперь богаты?
— Мы? — переспросила Селеста.
— Дом Винтерскай, — уточнил он и постучал по татуировке на лбу. — Название дома у меня официально указано на лице. Значит, вопрос законный.
Элиза пропустила их разговор мимо ушей. Она поставила дорожную лампу рядом с собой и изучала документы на четыре плантации. За время поездки девушка уже несколько раз проверила печати, словно одна из них могла исчезнуть, если оставить её без присмотра.
— Юный господин, в описи указан запас с прошлого сезона, — сказала она. — Утром придётся пересчитать всё на складах и сверить фактический вес с документами.
— Утром и пересчитаешь. Сегодня у нас другая программа.
— Праздник, — догадалась Селеста.
— Еда, — уточнил я. — Всё остальное по желанию.
Дина обняла корзину с провизией и сторожила её из-под лавки. Белая кошка на коленях Элизы приоткрыла глаз, оценила конкурента и снова уснула.
— Главное, чтобы сегодня обошлось без сюрпризов, — сказал Клэйн. — Хочу хотя бы один вечер нормально отдохнуть. Без культистов и очередного жертвоприношения. И без людей, которые сначала улыбаются, а потом достают ножи. Плантация рядом с городом, патрули ходят по дороге. Что может случиться?
— После этой фразы обычно всё и начинается, — сказала Элиза.
— Я опираюсь на статистику.
— Твоя статистика нас уже дважды чуть не убила.
Экипаж свернул, и впереди замерцал голубой свет.
За оградой первой плантации раскинулись четыре поля. На ближнем часть урожая уже срезали: стебли лежали валками, а у дальней кромки оставалась полоса люцерны высотой до колена. По тройчатым листьям шли серебряные жилки. На верхушках держались редкие кисти выцветших фиолетовых цветов, окружённые слабым серебряным маревом.
Ровные линии сияли из-под земли и делили поля на прямоугольники, словно кто-то разметил их светящимися чернилами. Голубой свет поднимался сквозь стебли и делал жилки ярче.
— Вот это да, — выдохнула Элиза и впервые за всю дорогу опустила документы.
Я тоже подался к окну. Серебряную люцерну я видел впервые, и на пару секунд это зрелище выбило из головы даже мысли о горящем Море. Потом я присмотрелся. Сама трава почти не светилась. Ценность ей обеспечивали голубые линии под корнями.
Ворота плантации оставались открытыми. За ними дорога расходилась к хозяйскому дому и складам, а в глубине территории возвышался ангар с широкими раздвижными дверями.
Ночная смена заканчивала работу. Люди несли к сушильному ангару связки серебристо-зелёной люцерны. На весовой площадке двое рабочих грузили в телегу прессованные брикеты, готовые к отправке.
Бертольд уже захватил площадку перед домом. Он руководил двумя помощниками, которые натягивали тент и крепили фонари над столами.
— Поднимите левый край! — командовал он. — Ещё немного. Если гости не видят тарелку, я считаю это личным оскорблением.
Я вышел из экипажа.
Воздух пах свежесрезанной люцерной и нагретой землёй. Со стороны прудов тянуло водой. Рид спрыгнул следом, повернул голову к плеску, и по связи пришёл предельно ясный образ рыбы.
— Утром, — пообещал я.
Кот недовольно
