дымом.
В кладовой обнаружилась корзина яиц, мешочек соли и связка молодого лука. На подоконнике лежали вчерашние садовые яблоки, тугие, с крапчатым бочком.
Остальное я достал из перстня.
Первой на стол легла клешня.
Нет, она принадлежала не тем милым разноцветным ребятам, что тянули мой плот назад в городской порт. Эта клешня принадлежала опасному монстру.
Одного бронированного краба-речника я вытащил на четвёртый день пути. Тварь вцепилась в крюк, попыталась просверлить дно плота и оставила мне на память пару клешней. В общей горе улова этот трофей тогда затерялся, а клешни я сразу убрал в перстень. Одной сейчас хватило бы, чтобы накрыть всю столешницу: панцирь цвета обожжённой глины, шириной с доброе бревно, с белым сколом на конце.
Следом пошёл мешочек Жемчужного риса, где каждое зёрнышко мерцало изнутри, кулёк серебряных ягод, щепотка огненной корицы и последняя горсть кислых красных плодов.
Я разложил всё это в ряд, отступил на шаг и посмотрел.
Мизанплас. В прошлой жизни за криво выставленный мизанплас я снимал людей со смены. Здесь я его выставлял себе сам, босиком, у чужой плиты в усадьбе, которую выиграл вчера у идиота с гербом.
Полотенце на плечо.
Кухня готова, гости спят, шеф голоден. Смена пошла.
Я взял акватариновые кинжалы и занялся клешнёй.
«Духовный Кулинар» расчертил панцирь светом. Под панцирем лежало мясо, и от сустава в него уходили каналы, толстые, ветвистые, полные силы. Клешню такого размера ломают молотом, но молот бьёт наугад и рвёт волокно вместе с каналами. Я нашёл шов, поставил лезвие в стык и поймал слабину между пластинами. Одно движение, и акватарин прошёл по ней без рывка.
Хрусь.
Панцирь разошёлся половинками, и из него на доску вывалился цельный пласт мяса длиной в мою руку и толщиной с моё бедро. Белый, с розовой прожилкой, плотный, как хороший стейк. Пахнуло морем и сладостью.
Разделал я его вдоль каналов на широкие ломти в два пальца, и каждый ломоть надрезал поперёк волокон, неглубоко, чтобы жар проник внутрь и не высушил мясо.
Разрубленные суставы и обломки панциря ушли в большой котёл. Туда же отправилась холодная вода, пучок лука и три кислых плода.
Пока бульон подходил, я развёл огонь в очаге и оставил его прогорать. Мне нужны были угли, а не пламя: краб просит короткого сильного жара, потому что от долгого он превращается в резину, и никакие духовные каналы этого уже не спасут.
Бульон закипел, и я снял пену в три захода. Отвар посветлел, а потом приобрёл тот самый оттенок, который в прошлой жизни у меня выпрашивали ресторанные критики: прозрачный, с золотом на дне.
Жемчужный рис я засыпал прямо в этот бульон, помешал один раз и накрыл крышкой.
Дальше кухня потребовала полного внимания.
Я поставил кислые плоды увариваться в соус, а рядом нагрел воду для яиц. Пока соус густел, обвалял краба в крупной соли, добавил щепоть огненной корицы и уложил мясо на решётку над углями.
Ш-Ш-Ш!
Сок зашипел на раскалённом металле. Над очагом поднялся пар с запахами моря, сладкого мяса, угольного дыма и корицы, и у меня самого свело скулы от предвкушения.
Я следил за крабом по звуку. Сначала жир шипел резко, затем треск стал ниже. Через семь секунд я перевернул ломти. Поджаренная кромка уже заперла сок, а в надрезах он дрожал прозрачными каплями.
Ещё семь секунд. Я снял мясо и оставил его отдохнуть, чтобы сок распределился по волокнам, а не вытек на доску при первом касании.
Вода для яиц как раз дошла до нужной температуры. Я закрутил её ложкой и одно за другим опустил яйца в воронку. Белок сворачивался вокруг желтка ровным облаком. Первое яйцо я вынул шумовкой, коснулся пальцем и почувствовал, как сердцевина качнулась под тонкой оболочкой.
Дошло.
Яблоки оставил напоследок, чтобы срезы сохранили сок. Тонкие ломтики легли веером рядом с серебряными ягодами и отправились на холодный подоконник. Фрукт на завтрак должен быть ледяным и терпким, чтобы после жирного во рту разом становилось чисто.
К этому моменту кухня сошлась в одном ритме. Рис втянул остаток бульона, соус тянулся за ложкой, яйца сохранили текучий желток, а краб отдохнул после углей. Я открыл крышку. Жемчужные зёрна мерцали изнутри, и между ними поднимался золотистый пар.
Оставалось запечатать всё внутри.
Я положил ладони над блюдами и пустил «Духовное Насыщение».
Силу я взял из Первого Моря. Она поднялась в каналы неохотно, с усилием, но пошла. Кровавое море Фиолетовой Бездны отозвалось следом сухим жаром, однако само в поток не полезло.
Уже полезное наблюдение: перестройка не смешала две силы без моего приказа. Эксперименты с кровью и огнём в завтраке я благоразумно отложил.
Энергия растеклась по рису, вошла в крабовое мясо и легла на яйца тонкой плёнкой, запечатывая всё, что я вытянул из панциря и не дал уйти в воздух. Сила осталась внутри еды, вместо того чтобы висеть облаком над кухней.
Подавал я на широких деревянных досках, которые нашёл в шкафу.
Горка риса чуть в стороне от центра, на неё — яйцо. Рядом веер крабового мяса, четыре ломтя внахлёст, срезами вверх, чтобы видно было волокно. С другой стороны — холодные яблоки с ягодами, по краю доски — полоса уваренного соуса. Сверху — крупная соль и перо зелёного лука.
Отступил.
Ну что сказать. В прошлой жизни за такую подачу я бы себе поставил четвёрку с минусом: доска деревенская, зелень одна, посуды нормальной нет. А в этой жизни с доски тянуло ароматом углей, сладким мясом и горячим рисом, и рука сама потянулась к ломтю.
За спиной скрипнула дверь.
— Вот оно что, — сказал Адриан хриплым со сна голосом. — А я лежу и думаю, чего мне снится, будто я умер и попал в хорошее место.
Ели мы во дворе, под вчерашним тентом.
Фонари ещё покачивались на верёвках, погасшие, а солнце уже перевалило через ограду и легло на столы длинными полосами. Туман из низин уходил. От прудов тянуло водой, и где-то там уже плескался Рид, потому что своё обещание я помнил, а он не забыл бы и через год.
Компания расселась молча.
Так рассаживаются люди, которые вчера много пели, а сегодня хотят тишины и еды. Клэйн держался за голову и осторожно трогал заплывшую после арены скулу, Рейнар опускался на лавку боком, оберегая спину, а Адриан устроил перевязанную руку на столе, как драгоценность.
Селеста пришла последней, в простом платье, с мокрыми после умывания висками, и остановилась над своей порцией.
—
