туда же.
Свойства Осколка откроются после завершения процесса. Но полог он всё равно не восстановил, поэтому материалы глубинных вод придётся искать отдельно.
Значит, снова нужен старик Марло. В этом городе только он знал, где их достать. Вот только раньше осени коллекционер в город не вернётся, если вообще выберется из этой своей экспедиции, а не останется украшать затопленный коридор рядом со своими находками.
Рид посмотрел на меня. По ментальной связи пришёл образ миски с рыбой, заполненной до краёв.
— Ещё бы, и сверху получишь добавку.
Я поднял его на плечо и вышел.
В коридоре под трибунами пахло песком и лошадиным потом.
Вот только у поворота к служебному выходу меня ждали двое незнакомцев.
Тёмно-синие плащи дозорной управы, бляхи на груди и пустые пояса без оружия. Старший, лет сорока, с рыжей щетиной, явно простоял на посту весь вечер, слушая, как две тысячи человек орут над головой. За смену он наверняка выслушал сотню чужих требований и давно перестал ждать от людей здравого смысла.
Младший, мой ровесник, едва сдерживал любопытство. Он вытянулся, набрал воздуха, посмотрел на Рида у меня на плече и всё испортил.
— Господин Винтерскай, можно его погладить?
— Ниль. Ты на службе.
— Я на службе и спросил.
Рид приоткрыл глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Милостей от него сегодня уже никому не полагалось.
Старший приложил кулак к груди.
— Господин Винтерскай, дознаватели просят вас пройти с нами в управу. Она через улицу, разговор займёт немного времени.
Просят, значит. Даже оружие сняли, чтобы всё выглядело мирно. Отказаться я мог только один раз. Во второй они вернутся с предписанием и полным нарядом.
— Долго?
— Полчаса. Может, меньше.
— Полчаса у стражи — это два часа, — сказал я. — Но сегодня рискну вам поверить.
Младший фыркнул и тут же сделал каменное лицо.
— Ведите.
Мы вышли через служебную дверь под восточной трибуной.
Хлоп.
В лицо ударил холодный воздух с реки.
Улица за ареной шла вниз, к третьему ярусу, между закрытыми лавками. У главного входа, кварталом выше, ещё гудела толпа, пытаясь петь строевую песню, не зная слов.
Мои ждали здесь. Два экипажа у стены, дверцы открыты, наружу торчат головы.
— Шеф! — заорал Адриан, высунувшись по пояс. — Ты сказал, что догонишь! Мы уже четверть часа ждём!
— Три минуты, — поправил Рейнар из глубины.
— Я округлил!
В первом экипаже дремала белая кошка, а у ног Элизы Дина всё-таки добралась до корзины, жевала добычу и уже высматривала следующую порцию.
Морган спустился с подножки, держа папку под мышкой.
— Юный господин, что-то случилось?
— Пока ничего. Дознаватели пригласили меня в управу по какому-то делу.
— Тогда я пойду с вами как представитель дома. Прочитаю протокол до вашей подписи, а всё сказанное запишу отдельно.
Всё-таки толковый у меня управляющий. Жаль, но что-то мне подсказывало: вопросы там будут очень неудобные. Отвечать на них правдой нельзя, а задокументированная ложь потом обязательно укусит за задницу.
— Не нужно. Меня пригласили как свидетеля. Если решат задержать, я пришлю за вами. Бумаги на плантации оставьте при себе, а сами езжайте. Пусть Бертольд начинает без меня.
Клэйн вылез следом, оглядел двоих из управы и приосанился.
— Господин, хотите, я схожу с вами? Я умею разговаривать с этими.
— Не нужно, держи лучше кота.
Я снял Рида с плеча, и шестьдесят килограммов перетекли Клэйну на руки. Он крякнул, присел и сделал вид, что так и было задумано.
Я развернулся к провожатым.
— Идёмте. Только быстро, сами видите, меня ждут.
Дозорная управа стояла прямо напротив, через улицу. Это было приземистое здание в три этажа с решётками на нижних окнах.
Настоящее имя у заведения было длинное и написанное на медной табличке, а весь город называл его Чернильницей, потому что бумаги отсюда выходило больше, чем правосудия.
Внутри и в правду воняло чернилами, а ещё почему-то мокрой шерстью.
В приёмной мужик в фартуке зеленщика добивался от писаря возврата своей угнанной тележки.
— Я подал прошение! На той неделе! У меня там репа!
— Репа в прошение не вписана, — сказал писарь, и перо у него даже не остановилось.
На доске разыскиваемых с третьего листа на меня смотрел мутный тип с подписью «ночной культист, волосы фиолетовые». Мори Прони, воришка, который спёр у меня из кухни блюдо с концентратом и вышел из ресторана сиреневым. Сидел он давно, дело закрыли, а лист всё висел. Чтобы его снять, наверняка требуется прошение. А прошения тут рассматривают до конца декады.
Старший свернул в коридор и остановился у третьей двери.
— Сюда, господин Винтерскай.
Комната оказалась именно такой, какой я её себе и представлял. Голые стены без окна, стол посередине, два стула с одной стороны и один с другой, а под потолком белый светильник на духовном камне. Отсюда старательно вынесли всё, за что мог зацепиться взгляд.
Всё, кроме одной вещи.
На столе рядом с чернильницей и стопкой бумаги лежала странная штука размером с кулак. Гладкий округлый обломок цвета глубокой морской воды загибался створками раковины. По поверхности медленно перетекали разводы, а стенки едва заметно раздувались и опадали.
Хм, а вещица дорогая. И совсем лишняя в комнате, откуда вынесли даже крючок для плаща. Интересно, зачем она здесь?
Я сел на одинокий стул и положил руки на стол.
Дознаватели вошли следом. Ага, полный комплект.
Первой шагнула женщина лет двадцати восьми в сером мундире управы, застёгнутом под самое горло. Тёмные волосы стянуты в тугой хвост, кожа на висках побелела от натяжения. Острые скулы, прямой нос, ни одного лишнего движения. Голубые глаза остановились на моей переносице, затем сместились к горлу.
Она села и положила перед собой чистый лист. Прежде чем взяться за перо, разгладила край. Потом ещё раз, хотя бумага и так лежала ровно.
Занятно. Снаружи всё безупречно, от воротника до складки на рукаве, а привычка поправлять уже ровное выдавала накопившееся напряжение. Похоже, она которую неделю тащила на себе это дело и по ночам прокручивала его заново.
Следом вошёл рослый толстяк в расстёгнутом мундире, с бумажным кульком в руке. Он опустился на второй стул, крякнул, поставил кулёк на стол и расплылся в широкой улыбке старого знакомого.
— Добрый вечер, молодой человек. Орешков?
— Пимм, — сказала женщина. — Убери.
— Что «Пимм»? Человек с арены, а люди с боя всегда голодные.
Орешки он не убрал, а наоборот,
