за что я так люблю эти места. – Я сделала глоток кофе и откинулась на спинку стула. – Что ж, вернемся к этому самому прошлому. Помнится, я закончила на том, что мы отправились в Чарлстон, где мне предстояло пойти в школу. И где я превратилась из деревенской мыши в городскую. Это были счастливые годы, что само по себе удивительно, учитывая, как я упорствовала в желании не покидать Мэйфилд. Но я была молода и влюблена.
Мама очутилась в родной стихии и сделалась гораздо жизнерадостнее и уступчивее. Я начала понимать, как трудно ей приходилось вдали от любимого города. В те годы жизнь в Чарлстоне во многом была легче, чем в Мэйфилде. Мои бабушка и дедушка провели в дом электричество и устроили водопровод, что казалось нам, деревенским ребятам, настоящим чудом. Один щелчок – и комнату заливал свет! А чтобы помыться, уже не нужно таскать с колодца ведра с водой. Немыслимая роскошь!
Хотя наши «золотые мальчики» жили в Портеровской академии, они частенько наведывались на Ист-Бэй-стрит. Хью принимали здесь как моего официального поклонника, вследствие чего мы пользовались благожелательностью моей матери и даже встречали поощрение с ее стороны. В школе дела у меня шли превосходно. Эшли-холл совсем не походил на душную учебную комнату мистера Коксволда. Заведение, в которое принимали только девочек, поспособствовало не только моим успехам в учебе, но и вселило уверенность. Нам внушали, что мы женщины и личности, учили принимать собственные решения и не зависеть от мужского влияния. Помните, что тогда мы еще не имели права голоса. На том историческом этапе женщины бросали вызов общественным установлениям. А таким, как я, было довольно одной искры, чтобы разжечь огонь.
Я стала лучшей в классе, – гордо добавила я. – Но маме этого было недостаточно. Я была ее главным проектом. Она записала меня на все мыслимые занятия, способные обтесать ее дикарку-дочь. – Я принялась загибать пальцы: – По котильону, этикету и правилам хорошего тона; еще я изучала моду, изящные искусства, французский язык и, разумеется, домоводство. Боюсь, мама так полностью и не оправилась от потрясения, вызванного памятными скачками, которые частенько именовала «нашим публичным унижением».
– А как насчет бабушки Кави? – спросила Нора.
– О, Кави металась между школьными уроками и городской общественной жизнью. Дома она засиживалась нечасто. Помню, как она забегала, чтобы наскоро перекусить и взахлеб рассказать об участии в очередной затее. Я никогда не видела ее такой увлеченной, и хотя, разумеется, радовалась за подругу, признаюсь, мне недоставало ее компании.
Я промокнула рот салфеткой и устроилась на стуле поудобнее. Дальнейшее навсегда изменило нашу жизнь: беззаботные дни детства остались позади, и на нас надвинулась тьма, пришедшая из-за океана. Последствия событий, к изложению которых я готовилась приступить, потрясли самые основы семьи Риверс.
Глава 20
Чарлстонский музей «Старый невольничий рынок», находящийся на Чалмерс-стрит, 6, размещается в единственном сохранившемся в Южной Каролине здании, где проводились аукционы невольников, и является первым музеем, посвященным афроамериканским рабам.
1917
Я бегом промчалась из своей спальни, расположенной на втором этаже, в комнаты для прислуги на третьем. По утрам в доме на Ист-Бэй-стрит бывало холодно, а камины разжечь еще не успели. Торопливо взбираясь по черной лестнице, я видела, как изо рта у меня вылетают облачка пара. Толкнув дверь в каморку Кави, я обнаружила, что подруга зарылась под груду лоскутных одеял на черной чугунной кровати. Наружу торчала лишь ее голова. Я запрыгнула на постель и тоже юркнула под одеяла.
– У тебя ноги как ледышки! – захихикала Кави.
– Заледенеешь тут, – пробормотала я, стуча зубами.
– Почему ж ты не подбросила угля?
– Бр-р-р… Сначала нужно хорошенько согреться. Мне чудится или здесь, в Чарлстоне, холоднее, чем в Мэйфилде?
– Холод есть холод, где ни живи, – рассудила Кави, натягивая одеяла до подбородка. Она не любила зиму, нынешний же февраль выдался на редкость морозным.
На протяжении последних двух лет мы с подругой обычно встречались по утрам, чтобы поделиться планами и рассказать о том, что происходит в жизни каждой из нас. Это было единственное время, когда мы могли побыть вдвоем. Я ужасно скучала по нашим мэйфилдским «блужданиям», по разговорам в библиотеке после уроков, а главное, по той свободе, которая позволяла нам бродить всюду, где заблагорассудится. В Чарлстоне приходилось считаться со строгостями сегрегации, никогда не выходить на улицу вместе и ни словом, ни делом не выдавать нашей дружбы.
Я перевернулась на спину и оглядела каморку. Прислуге были отведены три комнатушки на чердаке. Из слуховых окошек открывался великолепный вид на гавань – по заверениям Кави, лучший в доме. У нас были только приходящие слуги, поэтому весь чердак находился в единоличном распоряжении Кави. В одной каморке она устроила спальню, в другой держала свои художественные принадлежности. Моя подруга была изобретательна и по максимуму использовала все имевшиеся под рукой материалы, находя им необычное применение и придумывая новые способы создания произведений искусства. Стены ее комнат поражали воображение. Картины были повсюду: она писала их на старой мешковине, на деревянных досках, на бумаге – и на каждой встречались мэйфилдские растения и деревья. Когда я входила в каморку Кави, мне чудилось, будто я перенеслась домой.
– Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы уехали из дома, – мечтательно произнесла я, разглядывая картины. – Жду не дождусь возвращения в Мэйфилд, где ни от кого не нужно прятаться. Меня бесит, что я должна прокрадываться сюда тайком, просто чтобы поболтать с тобой.
– Меня тоже. Рождество прошло чудесно. Теперь каникул не предвидится до самой Пасхи, – вздохнула Кави.
Я улыбнулась, вспомнив, как вся семья собралась на Рождество в Мэйфилде. Я каждый день каталась на Капитане. Мы с Кави собирали остролист, листья магнолии и испанский мох для украшения дома. Меня пригласили на праздничное торжество в дом Хью, и я впервые побывала у него в гостях. Младшие братья нещадно дразнили старшего, но ко мне относились с подчеркнутым уважением.
– Сегодня к нам придет Хью, – сообщила я Кави.
– Вот как? И Хейворд тоже?
– Разумеется. – Мы с Хью не были помолвлены официально, поэтому он мог наносить нам визиты только вместе с Хейвордом.
– Мне казалось, твоя мама не одобряет Хью.
Я повернулась к ней:
– С чего ты взяла?
– Она продолжает подсовывать тебе других кавалеров. Этот юноша… Как там его? Похоже, он не на шутку тобой увлекся.
– А, Джон Дрэйтон. По-моему, он довольно мил. Но мама считает Хью моим официальным поклонником. – Я почувствовала себя обязанной защитить возлюбленного. – Ей просто не хочется, чтобы я вешалась ему на шею.
– А ты разве вешаешься?
Я покраснела.
– Для меня
